— Да пускай хоть сто мешков!.. — с лету проглотив подкинутую директором приманку, снова вразнобой загалдели оживившиеся ребята.

— Ну-ну… Вот это уже нечто определенное. Будем считать, что часть дела сделана, — с одобрительной, но все же и горьковатой усмешкой оглядывая повеселевших мальчишек, проговорил Юрий Николаевич.

— Отак бы и сказали сразу, босяки, — примирительно буркнул насупленный завхоз Вегеринский. — А то все бы вам зубы скалить да в игрушки играться…

И Юрию Николаевичу тоже на короткое время подумалось, что ребята просто куражатся и что совладать с этой мальчишеской блажью не составит особого труда. Не надо только пережимать, давить на них строгостью. А лучше всего пошутить, вместе с ними посмеяться — и тогда из каждого сидящего здесь шалопая хоть веревки вей. Он уже совсем приободрился, но, встретив отчужденный взгляд Володи Лысенко, понял, что шуточками тут сейчас не отделаешься. С ребятами придется говорить серьезно и по возможности прямо.

— М-м-м-да-а-а… Впрочем, давайте вернемся к вашему непреклонному решению не ходить в село. — Мизюк вновь посмурнел, сдвинул брови. — Не спорю, иногда в жизни обстановка складывается так, что никакой половинчатости быть не должно. С чем-то нельзя соглашаться, а чему-то нужно противиться. Более того, может наступить такой момент, когда возникает необходимость жертвовать собой… Да-да, ребята, именно жертвовать, — глухо повторил Юрий Николаевич. Теперь он говорил, уже не глядя на расположившихся перед ним на кроватях и по-прежнему не слишком опечаленных мальчишек, а словно бы для себя, чтобы рассеять ему одному ведомые сомнения. — Но я полагаю, что всякое сопротивление и любая жертва должны прежде всего быть разумными и оправданными. Иначе даже самый благородный порыв грозит в конечном итоге обернуться трагической бессмыслицей. А совершать опрометчивые поступки мы с вами не имеем права. До сих пор ведь где-то еще на нашей земле грохочет война, рвутся снаряды, падают бомбы, умирают люди…

Мизюк внезапно замолчал, плечи его покато опустились. Сам он привычно сгорбился, руки расслабленно покоились на коленях. И оттого, наверное, Юрий Николаевич выглядел сейчас каким-то по-домашнему обмякшим, усталым.

— Дак мы ж потому и не хотим идти, что война, — неожиданно полез из своего запечного угла Валька Щур. — Раньше-то нам с утра до вечера про всякое такое геройство долдонили. А нынче, выходит, надо только хвост поджимать и сидеть, не рыпаться! Так, по-вашему, что ли, получается? Или, может, скажете — нет?..

Однако на подковыристый вопрос продувного парнишки Юрий Николаевич ответил не сразу. Он легонько потер ладонями штаны, как будто разглаживая их на коленях, сцепил худые пальцы и затем, не поднимая головы, задумчиво произнес: