К а л е н д а р е в. Эх, Геннадий Палыч! Жизнь человеческая — драгоценность. Как музыка. Разве ее уничтожишь?

Г е н н а д и й. А меня уничтожать она может? Ей, значит, подавай житуху, изобилие, а мне? Одно дерьмо? На чьей шее, спрашивается, она всего достигла? На моих ночных рейсах с капустой и картошкой. А потом появляется этот доктор, черт знает что ей сулит.

К а л е н д а р е в. Не надо, Геннадий Палыч. Светка не такая. (Мечтательно.) Помню, приехала она как-то из отпуска по Енисею. «Ах, — говорит, — Валька, какое это колдовство, когда долго плывешь и мимо березы, холмы с колокольнями! Кажется, вечно жить будешь, ничего никогда не кончится»…

Г е н н а д и й. Говорить-то она умеет.

К а л е н д а р е в. И Олеську она этому выучила. Хочется ей, чтоб каждая ушла счастливая. «Сталь, говорит, найдут чем заменить, а в зеркало каждый посмотрится». (Пауза.) Думаешь, зря она картины свои рисует? В ней что-то на волю рвется.

Г е н н а д и й. И портреты эти… к такой матери, со стен посрываю и изрежу. Пусть Димкой больше занимается.

К а л е н д а р е в (мечтательно). Помню, в то время я еще неженатик бегал… С Олесей амуры крутил. Ах, какая девочка Олеська была! Бесподобная. (Оглядывается, показывая на оформление.) Здорово все-таки мы здесь всё отделали, а? (Засмеялся.) Надо бы весь город потрясти, чтобы проснулись. А то спим-то сколько, раскисаем. Ждем, когда нас дядя развлечет. Скука. А надо самим, надо, чтоб весело! (Пауза.) Может, комнату игральных автоматов открыть? И финскую баню с бассейном?

Г е н н а д и й (угрюмо окаменел, говорит медленно). А у меня ведь с тем доктором как получилось… Дежурил я с ночи. И, как назло, то одно лопнет, то другое полетит. Завалился домой без ног, весь в нигроле, а она выпорхнула… с иголочки, губы размазаны. Покривилась на меня: «Помылся бы», — и пальчиками в воздухе помахала. Так брезгливо помахала. Я как рявкну: «Карбюратор барахлил, женушка. Между прочим, с техникой дело имею, не с одеколонами». Она еще хуже смерила меня: «А набрался тоже с карбюратором?» Это мне, трезвому? Тут я ей впервые и врезал. Думал, в себя придет. О ребенке вспомнит. А эта сволочь, доктор, объявляется, провожает ее каждый день. И под окном стоит, от меня защищает. Можешь ты это, Календарь, в разум взять — от меня, мужа, какой-то жук ее защищает? И слова у нее, и повадки — все стало чужое. От ее вида одного я уже накалялся, а она еще подбрасывает. «Век будешь капусту возить», «Ребенка хоть не позорь, в сад трезвый являйся». «Господи, за что этот крест?» Тут я, правда, с тоски набрался, чтоб ей доказать. (Пауза.) Веришь, вернулся, а доктор тот внизу ждет, сумочкой ее помахивает. Я вроде как свихнулся. Не понимал, что делаю… зачем. Год прошел, а кажется…