Э л и. Не имеет значения.

С т и в. Очень даже. Я как представил всех этих, как там написано, «психических больных, самоубийц, инвалидов, молодых смертников», так и понял: надо думать, как достойно покинуть эту землю.

Э л и. А не лучше ли просто бросить пить?

С т и в. Поздно… Я остановился после двух неразбавленных скотчей… Спустился и твердо знаю, что, когда буду подниматься… выпью еще… Нет. Я уж точно угожу в молодые инвалиды. Или смертники.

Э л и. Необязательно. Важно принять какое-то решение. Попробуйте сейчас пройти мимо стойки и не выпить. Проверьте вашу волю. Может быть, и завтра вам это удастся.

С т и в (очень поспешно). Хорошо, простите, я попробую бегом пронестись мимо. (Бросает трубку.)

Э л и. Ну и денек! (Медлит, затем берет трубку, что-то отвечает, кладет трубку.) Да, день был на измот, но и ночка в тот раз выдалась не легче…

Комната Эли. Далеко за полночь. Теперь мы видим более отчетливо фотографию мужчины. Вот он сползает с капота машины, прошитой пулями. За рулем женщина, ее лицо искажено криком. Другая фотография. Он — на мотоцикле, который висит над пропастью в воздухе между двумя вершинами. Комната полуосвещена, на тахте дремлет  Э л и. На маленькой подвесной полке раскрыта книга, электронные часы. Они высвечивают «3.17». На столике кассетный магнитофон, две рюмки, недопитая бутылка виски. Эли ворочается с боку на бок, принимает снотворное, затем листает книгу, но все напрасно — уснуть ей не удается. Звонок снизу. Один, второй. Эли вскакивает. Стоит посреди комнаты, сжав кулаки, но не откликается. Звонки настойчивее. Наконец она подходит к двери, открывает ее. Через минуту вваливается  К р е г — мужчина, что на фотографиях. Он лохмат, плохо выбрит. Поверх синей джинсовой рубахи жилет, лицо в кровоподтеках.