Иван Сергеевич, раздвинув ноги, глядел в окно на профили крыш в погасающем закате, на засветившиеся кое-где окна особняков и небоскребов. Невысоко стоял серп месяца в тускло-радужном круге.

– Огромный, жуткий город, – проговорил Иван Сергеевич сдавленным голосом. – Огромная, нелепая Россия.

– Ты знаешь: Фелицата, оказывается, ночует у нас третью ночь на черной лестнице, на гладильной доске, – сказала Маша, и письмецо в руке ее задрожало.

– Какая Фелицата?

– Иван! Наша бывшая горничная, такая милая девушка. Она поступила в хор, хотела готовиться в консерваторию. Еще третьего дня приходила ко мне, миленькая и веселая. Принесла кленовую ветку с листьями. И вот что-то такое случилось. Подумай – проспать три ночи на черном ходу и не посметь зайти отогреться.

Маша опустила голову. Наверху играли гаммы. За стеной, на кухне, радостно тараторила кухарка. Иван Сергеевич ответил:

– Старая история. Очевидно, наскочила на подлеца. От гибели может удержать только духовная культура, а ее нет у Фелицаты. Да, милая моя, здесь интеллигенция погибает, не то что простая хористка. Предложи ей денег, и пусть ночует в комнате, где сундуки.

– Иван, прочти, пожалуйста, вот это; после нее на гладильной доске нашли листочек из дневника. Посмотри, какими каракулями нацарапано. Пишет, что ее все равно никто не поймет и все осудят…

– Э, нет, уволь, – ответил Иван Сергеевич решительно, – у меня сейчас голова совсем другим занята.

И он вернулся в кабинет.

Иван Сергеевич писал размашистым почерком.

Секретарь управы думал уже вторые сутки, стоя в темной нетопленой зале. Дождь лил потопом в клумбы. Дом покинула даже горничная: сказала с надрывом, что любит какого-то Якова, но принадлежать ему не станет, и простоволосая выскочила в дождик.

В полночь Иван Сергеевич отложил перо. С секретарем управы было покончено. Откинувшись на кресло, пуская дым, писатель испытывал невыразимое удовольствие. С бьющимся сердцем он прошел в спальню к жене. Заслышав шаги, Маша поспешно сунула носовой платочек под подушку и, приподнявшись на локте, спросила:

– Ну что, кончил?

– Написал, – ответил Иван Сергеевич, скромно опуская глаза. – Не знаю, что вышло, быть может, растянуто, скучно, – он сел на кровать, и вновь радостный холодок пробежал по волосам, спине и застрял под ложечкой, – во всяком случае, я выстрадал этот рассказ…

Прикрыв уставшие глаза ладонью, он заговорил о служении вечному, о болении чужими болями и о любви. Неожиданно он все это подарил Маше.

Обняв ее ноги, прикрытые стеганым одеялом, он сказал:

– Ты – моя прекрасная, единственная, возьми меня всего со всем творчеством и мукой. Я хотел бы служить тебе, как раб, до смерти.