Не выпуская ее руки, Абозов сказал негромким, совсем каким-то иным голосом:

– Маша, вы не обижайтесь, поймите меня просто, всем сердцем. Я здесь от поезда до поезда, часа через два уеду в Петроград: вызван туда очень странным письмом. Мне кажется, что наступает последний час. Во всяком случае, земля уже трещит по всем швам. Может быть, нам придется умереть, или настанут прекрасные, небывалые времена, – в это я верю. Сегодня к тому же такой день, что можно решиться на все.

Он крепче сжал ее руку. Маша закрыла глаза.

– Я слишком много думал о вас и не могу вас потерять. Сегодня ходил по Москве, глядел на галок и чувствовал какую-то птичью тоску. У меня сейчас ничего не осталось. И нужно мне только одно, только одно в такие времена. Вы понимаете меня? И с этим нужно начать всю жизнь заново на земле… Маша, поедемте со мной. Вы слышите?

– Куда? Господь с вами, Егор. Куда я поеду…

– Куда понесет ветер. В долгое плавание. Маша, вы разве думаете, что мы можем теперь расстаться?

Облокотившись на колено, подперев подбородок, Маша глядела Абозову в глаза, и ей казалось, что она взошла на борт давно желанного корабля, и ветер, трепавший давеча галочные стаи, подхватил паруса, увлекая их в опасное и неизведанное море.