Однако в последующие дни гебитскомиссар становился все более настороженным и с заметно возраставшим недоверием относился к выводам врачей. Такое обилие больных было явно подозрительным. Иногда он сам вмешивался в работу врачей и отменял их заключения.

Однажды фон Эндер явился на комиссию особенно разъяренным и злым. Таким его никогда еще не видели. В киевском гебитскомиссариате были недовольны ходом мобилизации по Фастовскому району. Из Фастова почти не поступали мобилизованные. А те, которых комиссия присылала, были калеками, которых приходилось возвращать назад. Фон Эндера предупреждали о множестве искусственных заболеваний, высказывали подозрения относительно врачей в комиссии. А тут еще, как назло, ночью сбежали из эшелона двадцать мобилизованных.

Фон Эндер был взвинчен до предела. В белом халате, в резиновых перчатках, он сам после врачей, словно мясник, осматривал и ощупывал каждого из мобилизуемых и сам делал заключение, кого освободить, кого отправить в эшелон.

Профессор не возражал. Собственно, теперь не было и нужды возражать. Всей сложной фашистской системе порабощения населения он противопоставил свою систему борьбы: в каждом селе у него были ассистенты; каждый местный врач, даже каждая санитарка знали, как и какие болезни прививать мобилизуемым, чтобы профессору оставалось лишь демонстрировать их перед фон Эндером.

Петр Михайлович и его коллеги прекрасно понимали, что освобождать от мобилизации всех подряд нельзя. Поэтому время от времени профессор, осмотрев мобилизуемого, делал заключение — «здоров». В то же время тайком успевал передать ему справку на временное освобождение от мобилизации и одним словом — «лес» — указывал путь туда, где «временно освобожденный» мог найти спасение от фашистской неволи.

Справки на временное освобождение требовались лишь для того, чтобы мобилизованный мог выйти со двора. В комиссии его заносили в список отправленных. Те, кому профессор не мог передать справку, действовали на свой страх и риск: удирали из эшелона, разумеется, не без содействия железнодорожной полиции, в составе которой было уже немало подпольщиков.

— В чем дело? — нетерпеливо спросил фон Эндер, заметив, что профессор уж очень долго возится с одним пятидесятилетним, на вид совершенно здоровым крестьянином.

Петр Михайлович действительно почему-то чересчур долго осматривал этого крестьянина. Однако никак не мог сделать вывод о состоянии его здоровья. Крестьянин вдруг, словно невзначай, шепнул: «Второй за мною — шпик…» Профессор насторожился. Но сделал вид, что не расслышал его. Тот снова потихоньку повторил: «Второй за мною — шпик, берегитесь!» Профессор начал вертеть пациента во все стороны, заставляя без нужды сгибаться, разгибаться, а сам все думал: «Кто он такой? Откуда ему может быть известно, что в коридоре в очередь затесался шпион? А может, шпион-то он сам?» Некоторое время Петр Михайлович колебался — освобождать этого крестьянина или не освобождать? У мобилизуемого была справка, что он страдает ревматизмом. Профессор видел: признаки болезни вызваны искусственно, однако его можно было бы освободить. Но кто он? Если он в самом деле искренне предостерег профессора о шпионе, то грех было бы такого посылать на каторгу. А если он сам шпион?..