В девять часов всех врачей вызвал к себе в кабинет гебитскомиссар фон Эндер.

Это был спокойный, даже тихий, но уверенный в себе, тучный пруссак, с поседевшими и подчеркнуто по-бисмаркски взвихренными длинными усами.

— С нынешнего дня, — тихо и внушительно сказал фон Эндер, — вы мобилизованы.

При этом он посмотрел на часы, будто подчеркивал, что именно с этой минуты они мобилизованы. Не глядя на присутствующих и не интересуясь, как они реагируют на его приказ, словно это было обычное, будничное распоряжение, он медленно сбил в пепельницу пепел с сигары и спокойно продолжал:

— Великая Германия нуждается только в здоровых работниках. Больных и калек направлять туда не следует.

Фон Эндер говорил таким тоном, будто до сих пор в Германию люди неудержимо ехали по своей собственной воле и теперь туда много набилось таких, которые были совсем не нужны райху.

Профессор слушал и чувствовал, как каждое слово фон Эндера, точно молотком, било его по вискам. Он уже догадался, зачем его привели сюда: его мобилизовали в комиссию, которая должна отбирать невольников для Германии, его хотят превратить в палача своего же народа…

А фон Эндер все тем же равнодушным тоном и все так же неторопливо продолжал:

— Ваша обязанность не пропустить в Германию эпидемии. Но здоровые, все, без исключения, должны быть непременно направлены в райх. Все!

Он кивнул адъютанту, и тот снова забрал врачей под свой надзор. А вскоре их привели на биржу труда, разместившуюся в помещении бывшей десятилетки. Туда же прибыл и фон Эндер.

Огромный школьный двор, огороженный плотной сеткой из колючей проволоки подобно арестантскому лагерю, был заполнен людьми — с узелками, с котомками, ватниками. Какой-то жуткий, несмелый, будто каждому сдавили горло, гнетущий гомон стоял во дворе. Ворота непрерывно открывались, и за колючую проволоку, как скотину, загоняли все новые и новые толпы людей. Растерянность, беспомощность, ужас и отчаяние были написаны на лице каждого.

Профессор неподвижно стоял у окна. Пока аппарат комиссии готовился к приему, он смотрел на обреченных и курил папиросу за папиросой, хотя до этого никогда не прибегал к курению.

Служебный персонал комиссии состоял в основном из замаскированных и незамаскированных гестаповцев. Да уж одно то, что комиссию возглавлял сам фон Эндер, показывало, какое значение придавалось этой мобилизации.

Колесо мобилизации завертелось немедленно и с молниеносной быстротой.

Один за другим в комнату комиссии входили вталкиваемые жандармами юноши, девушки, женщины. Они заходили сюда, как на суд, и с затаенным страхом смотрели на членов комиссии, ожидая приговора.