– Ты можешь узнать об этом ожерелье все, что хочешь, – заявила Гвендолин, в душе которой оскорбленная гордость взяла верх над страхом.

– Я не желаю ничего знать. Держи свои глупые секреты при себе. Все, что сочту нужным, я узнаю без твоих объяснений. Только будь добра: веди себя так, как подобает моей жене, и не устраивай спектаклей.

– Ты возражаешь против моих бесед с мистером Дерондой?

– Мне плевать и на Деронду, и на всех других самодовольных прихлебателей. Можешь беседовать с ним сколько душе угодно. Он никогда не займет мое место. Ты моя жена, а потому или будешь должным образом исполнять свои обязанности – и передо мной, и перед светом, – или отправишься ко всем чертям.

– Никогда не думала ни о чем ином, кроме как исполнять свои обязанности должным образом, – испытывая глубочайшее унижение, возразила Гвендолин.

– Ты накрутила на запястье эту дрянь и прятала от меня до тех пор, пока он ее не увидел. Только дураки затевают безмолвный разговор в надежде, что никто ничего не поймет. Постарайся раз и навсегда запомнить, что ты не имеешь права себя компрометировать. Держись с достоинством. Это все, что я хотел сказать.

Закончив тираду, Грандкорт встал, подошел к камину и, повернувшись спиной к огню, в упор посмотрел на Гвендолин. Она молчала, не смея отвечать на эти оскорбительные наставления. Меньше всего на свете она собиралась выставить себя на посмешище и скомпрометировать. Не стоило тратить силы, пытаясь объяснить мужу, что Деронда тоже упрекал ее, и еще более строгим образом. Грандкорт испытывал не ревность, а высокомерное презрение и неоспоримую уверенность в собственной безраздельной власти. Но почему Гвендолин не решилась оказать сопротивление? Она мечтала это сделать, но понимала, что с тем же успехом можно противостоять напряжению нервов и биению сердца. За спиной мужа маячила призрачная армия, готовая в любой момент сомкнуться вокруг жертвы. Гвендолин сидела в своем великолепном наряде, бледная, беспомощная, а Грандкорт смотрел на нее с явным превосходством. Она не могла даже воскликнуть и вскинуть руки, как сделала бы до замужества. Безжалостное пренебрежение Грандкорта ее парализовало.

– Позвать горничную? – спросил Грандкорт после продолжительного молчания.

Она медленно кивнула, и муж, позвонив, ушел в свою уборную.

Гвендолин терзали зловещие слова: «Осмысленное зло, которое вы мне причинили, навсегда останется для вас проклятием». Как только за мужем закрылась дверь, из глаз брызнули слезы, и сам собой вырвался вопрос:

– Почему ты впилась своими клыками в меня, а не в него?