– Я сожалею лишь об одном: о том, что могу принести вам так мало пользы.

Эти слова придали Гвендолин смелости, и она поспешно, словно подгоняя себя, заговорила:

– Я хотела сказать, что постоянно думаю о вашем совете, но все напрасно. Я не могу измениться, потому что окружающая обстановка порождает во мне дурные чувства… Мне приходится жить по-прежнему… И невозможно ничего исправить. Все впустую! – Она на миг умолкла, чувствуя, что не находит нужных слов, но тут же сбивчиво заговорила снова: – Но если я продолжу жить по-старому, то стану еще хуже. А я не хочу становиться хуже. Я хочу стать такой, какой вы желаете меня видеть. Я знаю, что есть хорошие люди, способные наслаждаться великими вещами, а я – презренное создание. Я чувствую, что становлюсь порочной оттого, что ненавижу людей. Я хотела бежать, но не смогла. Слишком многое меня удерживает. Возможно, вам кажется, что мне все безразлично. Но это не так. Я все чувствую и всего боюсь. Я боюсь стать грешницей. Скажите, что мне делать?

Гвендолин забыла обо всем, кроме своего несчастного положения, которое пыталась представить Деронде в этой сбивчивой речи. Слез не было, и глаза сияли сухим лихорадочным блеском, а в голосе слышалось сдавленное рыдание.

Испытанные в эту минуту чувства Деронда впоследствии называл ужасными. Слова казались ему такими же бесполезными для спасения Гвендолин, как бесполезно под натиском безжалостных волн спасать судно, терпящее бедствие в открытом море. Как он мог изменить горькую судьбу этого молодого создания? Деронда боялся что-нибудь произнести. Он перебирал в памяти подходящие слова, но все они казались только выражением беспомощного отчаяния. Прежде всего ему хотелось сурово произнести: «Признайтесь во всем мужу. Ничего от него не скрывайте», – но этот совет надо было развить подробно, чтобы Гвендолин его поняла, однако прежде чем Деронда успел произнести первое слово, дверь распахнулась, и в комнату вошел Грандкорт.

Чтобы убедиться в справедливости подозрения, Грандкорт специально вернулся раньше времени и застал поразившую его картину: страдальческое, по-монашески обрамленное черной накидкой лицо жены, и в трех шагах от нее стоит Деронда с таким печальным видом, словно созерцает смертные муки возлюбленной. Не выразив ни малейшего удивления, Грандкорт кивнул гостю, снова взглянул на Гвендолин и, пройдя мимо них, удобно устроился в кресле.

Увидев мужа, Гвендолин вздрогнула, однако не двинулась с места. В эту минуту она не могла притвориться и испытывала лишь тупое отчаяние оттого, что жизненно важный разговор так грубо прервался. Занавес опустился. Деронде, естественно, не оставалось ничего другого, как сохранять внешнее спокойствие и невозмутимость. Он понимал, что ждет Гвендолин после того, как супруг застал ее наедине с посторонним мужчиной, к тому же в состоянии глубокого волнения. Чувствуя, что, оставаясь дольше, он только укрепит возможные подозрения Грандкорта, Деронда лаконично произнес: