За ленивыми движениями старика угадывалась скрытая душевная сила, и, когда он поворачивался в профиль, во всем его хищном облике проглядывало что-то коршунье: так и казалось, что он вот-вот набросится на тебя и начнет клевать.

И хотя мальчик и раньше близко видал Федорца, он только теперь, внимательно присмотревшись к нему, заметил на скуле его под левым глазом едва заметный, стертый временем овальный след, оставленный женскими зубками, подумал: «Как клеймо. Укусила на всю жизнь».

Шурочка слегка толкнула брата в бок, шепнула:

— Вещает, будто апостол.

Федорец не нравился ей.

— Да, дед с норовом, — согласился Ваня и с сожалением отодвинул от себя пустую тарелку.

— Раздувает кто-то кадило в Кронштадте, — перебил Федорца Григорий Николаевич.

— На партийных собраниях там до хрипоты спорят о «верхах», стало быть о комиссарах, и о «низах», стало быть матросах… Докладывает мне Илько в письмах: харчуют их баландой постной. Почитал я эти газетки да сыновьи письма, покумекал над ними и решил наследнику своему оказать помощь гостинцем: колбасой, салом, яблочками. Прихвачу с собой четвертину самогону-первачку, на табачном листе настоянном. Морячки обожают крепкие напитки. Одним словом, еду в Кронштадт! — Федорец стукнул о стол кулаком, будто пробуя его силу. — Я уже и попутчика подыскал в дорогу — отца Пафнутия, из Куприева, тянет духовного человека на могилу к Иоанну Кронштадтскому. Поскольку я единогласно избран церковным старостой, то и сдружился с попом. Старый-то церковный староста преставился, свалил его тиф, як солдата в бою. Половина хутора валяется в тифу. Человеки дохнут, будто мухи. И раскаялся господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце своем.

Иван Данилович внимательно слушал Федорца, стараясь уразуметь, куда он гнет. «В Кронштадт собирается, конечно, не по отцовской жалости, другой у него интерес. Но какой?» — гадал ветеринар, через очки глядя в затененные надбровными дугами звероватые глаза кулака.

Наступило молчание. Только слышно было, как ударяли в стекла снежные порывы метели.

— Теперь наша гимназия будет называться трудовой школой, — объявил Ваня и, вытирая полотенцем губы, встал из-за стола. — Отобрали ее у директора, гражданина Пузино.

— Что же, это хорошо — трудовая школа… Владыкой мира будет труд! — сказал ветеринар.

— Назвали трудовой и закрыли, повесили на нее замок, — пожаловалась Шурочка.

— Как это закрыли, почему?

— Топить нечем, учитель математики и немка заболели тифом.

— Вот как? — ошеломленно выговорил ветеринар и вновь потянулся к спирту, играющему перламутром. Хмельные глаза его задержались на сыне. — Между прочим, Иван, если увижу у тебя на теле татуировку — выпорю. Нынче у мелюзги такая мода — расписывать тело черт знает какими рисунками.