Переводчик рассмеялся:

— Видел. В цирке.

Потом добавил беспечно:

— Не бойтесь. Давайте мне любую работу. К труду я приучен.

Председатель вздохнул, но все же распорядился, чтобы выдали ему конные грабли…

Кобыла явно пренебрегала неопытным возничим, плохо слушалась вожжей. Шарахалась из стороны в сторону. Железные зубья то и дело втыкались в кочки. Особенно не спорилась работа, когда в воздухе вдруг пронзительно зазвенит, бывало, овод.

Лошадь брыкалась, запутывалась в постромках, бесилась, но избавиться от въедливого звонаря не могла. Овод знал свое дело, он пристраивался к вымени кобылы. Там ему безопаснее: лошадь не достает его ни языком, ни густой метелкой хвоста.

Шеф сразу разгадал хитрый маневр овода и, как только тот пристраивался, прилипал к розовому вымени, останавливал кобылу и, подойдя сбоку к ней, метким шлепком ладони убивал паразита.

Животные отзывчивы на ласку. Лошадка теперь сама останавливается, если это нужно. Если надоедливый овод снова впивается в вымя.

И каждый раз странный возничий в очках спрыгивает с высокого сиденья, и мертвый овод падает под ноги.

Кобыла перестала шарахаться от овода, не ломала более валков сена, слушалась вожжей. Так началась эта дружба.

Через месяц шефы уехали. Уехал и возничий в больших очках. В день его отъезда, как бы чувствуя разлуку, лошадка долго-долго шеей терлась о плечо ездового, стараясь влажными твердыми губами прихватить загорелые его пальцы, по-своему, по-лошадиному, выражая благодарность за доброту.

Хорошее дело — тепло рук. Теплые руки нужны всему живому.

Будни

Парк, в котором я сижу, почти пуст. Будний день, люди работают. Вокруг меня дымится тропическая зелень, но это всего лишь Горис, а деревья, увенчавшие парк яркими красками, не кокосовые пальмы, не манговые великаны, а наши стройные иссиня-зеленые чинары, серебристый пшат, невысокие тополя.

Старик, присевший на соседней скамейке, разминает в руках сигарету. Мне хотелось бы, чтобы он достал из кармана сложенную во много раз газету, оторвал от нее клочок бумаги, насыпал на бумагу табак и свернул «козью ножку». Старикам больше пристало курить «козью ножку». Так думалось мне.

Знакомимся. Макич Миракян. Он штукатур. Бывший штукатур. Ему за восемьдесят. Пенсионер. Он почти ровесник Горису. Когда Миракян поселился в нем — городу было всего двадцать лет. Построил дом-халупку, под стать городу, который только возник на пустыре. Но год за годом город рос, застраивался, вместе с домами росли и взмывали вверх деревья, посаженные вдоль улиц.

В Горисе много строят. Строят школы, техникумы, жилые дома, магазины. И среди строителей — Макич Миракян. В Горисе его знают чуть ли не все. Известный среди строителей человек.