Вместе с бригадой Миракян выезжал в колхозы, принимал участие в благоустройстве села. Шли годы, а Макич все строил, строил.

Горис обновился, обновлялись села под рукой мастера. А про свой дом Макич забыл. Развалилась халупка на глазах, вызывая улыбку у людей:

— Сапожник без сапог!

Вызвал его как-то председатель горсовета и сказал:

— Надо строить новый. Мы тебе поможем.

Макичу Миракяну за восемьдесят перевалило, когда он взялся возводить для себя новый дом. Ему помогли. Посадили цветы, сад разбили.

Ярится зеленью Горис. Ему скоро сто. Сто лет, скажем прямо, возраст не юношеский. Но когда есть такой патриарх, как Ереван, которому уже исполнилось ни много ни мало 2750 лет, что там какие-то сто годиков! Возраст, в сравнении с Ереваном, конечно же, подростковый. Но у этого подростка прорезались зубы уже батькины…

Сидит старик на скамейке, разминает сигарету. Ему теперь все дни — отдых, включая и будни. Живут себе два ровесника — город Горис и штукатур Миракян.

Смерть поденки

Знаете ли вы, как умирает поденка? Она погибает, не дождавшись утра, сгорает в огне лампы. Цикада, жизнь которой исчисляется одним днем, не прекращает песни до последней минуты…

Когда к нему подвели горячего, норовистого скакуна, он обошел его с одной, другой стороны, подумал и сказал:

— Что вы подсовываете? Это же неук, дикарь! Он в два счета скинет меня с седла.

И велел привести другого. Но когда тот, другой, лениво передвигая ноги, задел ими за порог, он не поехал и на нем, заявив, что с такой хворобой не пустится в дорогу. С ней не меньше наживешь неприятностей. И отправился в путь пешим…

Этот человек жил долго, так и не познав радости поденки, что умирает, не дождавшись утра, или летней цикады, что не ведает ни весны, ни осени. Вероятно, достаточно долог и день, если его прожить как цикада или поденка, что умирает, сгорая в огне.

Карабахский бамбук

Как бы Карабах ни рос, какие бы новинки ни меняли его лицо, размышляя о нем, я всегда буду видеть перед собой зеленую дымку тутовых деревьев. Могучие, стройные фонтаны по своей судьбе напоминают бамбуковые деревья героического Вьетнама.

Как бы тутовое дерево ни били, ни терзали, какой бы грубый ветер ни обкатывал его, оно живет, упрямо и гибко распрямляясь после каждого удара. И, подобно вьетнамскому бамбуку, может рассказать историю, полную страданий и все же победную. Загляните в наши горы и вы сами убедитесь: «жив курилка»!

Снова в горах рубят тутовое дерево. Снова слышу ненавистный свист топора. И я говорю: «Не прощай, а здравствуй. Здравствуй, шах-тута, наш карабахский бамбук».