— Брось, говорю, вилы! — сердито крикнул Стропилкин и быстро пошел на Дурнова, положив правую руку на кобуру.

Дурнова быстро окружили. Канаев вырвал у него вилы и отбросил в сторону.

Дурнов как-то сразу присмирел, опустил голову и медленно отошел от дверей конюшни. По его посеревшим щекам побежали светлые струйки слез.

— Давай веревку! — сказал Пахом Павлу, молча наблюдавшему за происходящим.

— Знали, куда и зачем шли, — ответил он, не двигаясь с места.

Под громкие причитания Варвары и плач Натальи быка вывели со двора.

Когда во дворе все стихло, Иван подобрал валяющиеся вилы и, сутулясь, поднялся на крыльцо сеней. Злоба, несказанная злоба сдавила ему горло. «Господи, господи!» — повторял он, хватаясь за грудь. И вся эта злоба была направлена на Канаева.

В избе все еще плакала Варвара.

— Хватит тебе! — крикнул он ей, а затем мягче добавил: — Выйди-ка в заднюю избу.

Варвара послушно вышла. Через некоторое время он высунул в дверь голову и попросил у нее несоленого коровьего масла.

4

Канаев и Пахом шли из сельского Совета.

— Зайдем, — предложил Канаев, когда они дошли до его избушки. — У нас и пообедаем. Марья все что-нибудь настряпала. А чего у тебя дома-то: рассол да картошка?

— И картошка-то, Степан говорит, только на семена осталась, — со вздохом отвечал Пахом.

— У нас тоже не густо, но картошка еще есть, и молоко есть, а с молоком она идет легче. Пойдем…

Марья вышивала. При виде Григория и Пахома она поспешно скомкала вышивание и сунула на полку в углу над коником.

— Что же ты прячешь, показывай давай! — сказал Григорий и повернулся к Пахому. — Секретничает от меня, вышивает, а что — не показывает.

— Тебе письмо, — сказала Марья, чтобы переменить разговор. — Еще вчера вечером Илья принес, забыла сказать.

— Это, наверно, от фронтовых друзей. Нет, почерк незнакомый. Посмотрим. Раздевайся, Пахом Василия. А ты, Марья, собери нам пообедать.

Пахом снял пиджак и прошелся к переднему углу, где у Григория были навалены газеты и книги.