Утром двадцать восьмого декабря весь Хармони-Виллидж пришел в движение. К пространству, на котором раскинулась ярмарка, со всех сторон стекались толпы народа. Воздух оглашался гомоном множества людских голосов, смешанным с топотом и ржанием лошадей, мычанием коров и возмущенным визгом свиней. Огромная масса людей и животных, миновав широкие ворота, уже начала располагаться на отведенном каждому месте, когда на повозке для сена прибыла наша компания. Домик для кролика сейчас напоминал клетку с тиграми, настолько бурно вело себя в ней кошачье семейство, растревоженное долгой поездкой. Старого кролика привезли на ярмарку в маленькой коробке, где тот мрачно осмысливал ночное унижение ледником и явно вынашивал столь страшные планы мести, на какие только способны кролики. Куры Гаса редкой породы непрестанно кудахтали. Абсолютно спокойно вели себя только два экспоната: гипсовая головка, которую держал в руках Ральф, стоявший в передней части повозки, и звездное покрывало, ехавшее на коленях у Джилл и Мэри.

Разместив привезенные экспонаты там, где им полагалось быть, девочки поднялись на второй этаж полюбоваться лютиками из масла, которые Мэри расположила на ярко-зеленых листьях, хитроумно спрятав под них кусочки льда, чтобы ее произведения не начали таять. Мальчики остались внизу, откуда доносились кряканье, кудахтанье, хрюканье и прочие громкие звуки, неожиданно перекрытые столь оглушительным ревом, что не только публика в павильоне, но и толпа снаружи вдруг замерла, повернув головы к источнику шума, вслед за чем ярмарку сотряс громовой взрыв хохота. Фрэнк с Джеком со всех ног кинулись на улицу выяснять, в чем дело. А Молли, Джилл и Мэри выбежали на балкон, чтобы взглянуть, что происходит внизу.

— Да это же Гриф, шельмец, с очередной своей шуточкой! — выкрикнул кто-то из толпы и не ошибся. Сквозь ворота на территорию ярмарки прошествовала двухголовая ослица, на спине которой восседал Гриф, чья физиономия сияла ярче тысячи солнц. Эффект был ошеломительный. Даже привратника зрелище ошарашило до такой степени, что он позабыл потребовать с всадника деньги за вход, и тот гордо прошествовал на своем скакуне мимо него, а за ним, будто свита монарха, следовала толпа юношей, громко выражавших эмоции как по поводу самого животного, так и касательно изобретательности наездника. Свита состояла из членов Драматического клуба, в котором Гриф и позаимствовал ослиную голову из папье-маше, в свое время использовавшуюся при постановке «Сна в летнюю ночь». [116]

Гриф подремонтировал этот видавший виды реквизит, умудрившись с помощью воротника и веревки весьма прочно прикрепить его к шее Грацианы, а красная попона, накинутая поверх, надежно скрыла от посторонних глаз все соединения. Таким вот образом и явилась миру ослица о двух головах. И пусть у искусственной головы отсутствовал один глаз, второй мог даже моргать, словно у живой ослицы, то открываясь, то закрываясь; более того, у приставной головы двигались уши благодаря тому, что веревочки, которые приводили их в движение, хитроумный Гриф привязал к уздечке. Самым комичным в этом зрелище было поведение Грацианы, ибо она удивленно взирала на искусственную голову и пыталась ее понюхать, выражая свою растерянность от увиденного оглушительным ревом, в это время искусственный глаз головы из папье-маше заговорщицки подмигивал двум настоящим, а одно из бутафорских ушей поворачивалось, будто в стремлении получше расслышать и без того громкий рев ослицы.