Откусывать хрупкие головки спичек, глотать их одну за другой, все торопливей, все скорей, чтобы успеть проглотить весь коробок, пока не начались еще боли, пока набегают из-под языка и катятся в горло пряные слюни, пока не свело оскоминой рот и не прошла еще собачья жалость к себе, к Щепову, к театру, к Семидолу, к покойной матери, к России, ко всему миру.
Пусть будет так. Скорей, скорей!
И когда выпал из рук пустой коробок и рассыпались по полу обкусанные спички, отточенной пилой резнуло там, откуда Клавдия Васильевна не ждала боли, – под грудями, в плечах и лопатках, как будто яд разлился по легким.
И в нестерпимой жалости к одной себе и в радостной какой-то злобе на весь мир Клавдия Васильевна рванулась к открывшейся двери с воплем:
– Ще-пов, я отравилась!
Щепов схватил ее на руки, поднял и побежал под сводами подвала, в дрожавшем желтом свете фонаря.
Узколицый коричневый человек, держа фонарь, шустро передвигал глаза по клочку бумажки с подписью:
Председатель ревтройки Голосов.
Председатель ревтройки
Курт бегал из угла в угол по небольшой своей комнате и то теребил коротко остриженную голову, то растягивал воротник гимнастерки. Руки его ни на секунду не успокаивались, мелькая перед Андреем, точно качаемые бурей ветви.
– А-а! Его растрогала наша дружба? Он чувствителен к братским отношениям? Что? Что он сказал, когда отпустил тебя?
– Он спросил, понимаю ли я, что он нарушил свой долг?
– Он хотел сказать, что пошел на такую жертву ради меня?
– Мне показалось, что он действительно ценит тебя.
– А-а! Ценит! Ценит! Не чересчур ли снисходительно ты о нем говоришь? За тот час, который ты провел с ним, ты не успел раскусить, что он – ханжа. Тебя ослепил сентиментальный жест этого выродка?
– Я, может быть, обязан ему своей жизнью.
– Что ж из этого? Ты можешь быть обязан жизнью какому-нибудь суку, за который зацепился, падая в пропасть. Неужели весь остаток своих дней ты будешь молиться на этот сук?
– Я не молюсь на него, Курт. Я говорю тебе, что он помог мне, потому что я – твой друг. Вероятно, ты ему чем-то дорог.
– А-а! Ты не понимаешь, Андрей! Ему непременно нужно чувствовать себя благодетелем. Благодеяниями он прикрывает жестокость. Перед самим собой он оправдывает свое существование ничтожными подачками добродетели. Тебе должна быть омерзительна всякая милость из таких рук! Ты должен…