Но он сделал всего два шага. Девушка, что-то разыскивающая на воротах, обернулась к Андрею. Он увидел чужое и – ему показалось – отталкивающее, отвратительное лицо.

Он схватился за грудь и повернул назад.

Он едва не сшиб с ног какого-то человека и приостановился. Раздельные немецкие слова, произнесенные очень тихо, привели его в себя.

– Странно… Странно…

Перед ним стоял пленный немецкий солдат и, не обращая на него вниманья, глядел через улицу на девушку.

– Что странно? – спросил Андрей.

Пленный вздрогнул и быстро осмотрелся. Одутловатое, плохо вымытое лицо его медленно изменилось под налетом непонятной улыбки.

– Пустяки, – сказал он, – вон та славная фрейлейн напомнила мне одну знакомую…

– Да? Странно… Впрочем, это случается…

– Случается, – согласился немец. – Вы в лагерь? – спросил он тут же.

– Да.

Пленный запрятал руки поглубже в карманы шинели. Шинель была изжевана походами и ненастьем, на ногах коробились просушенные огнем австрийские голубые обмотки, и на глаза сползала высокая, с большой чужой головы бескозырка. Пленный вздрагивал и пожимался от студи.

– Не знаете случайно, долго ли еще будут нас держать в этой помойке? – Он мотнул головой в сторону лагеря.

– А вы в Германию?

– Да.

– Понемногу отправляют.

– На тот свет? – усмехнулся пленный, и Андрей увидел его рот.

Они узнали друг друга мгновенно – пленный немец и Андрей Старцов. У них вырвалось в одно и то же время придушенное:

– Вы…

Они впились глазами друг в друга и окоченели в испуге. Но это длилось один кратчайший миг. Испуг встряхнул их, точно ледяной душ, и они стояли готовые к схватке. И, может быть, оттого, что Андрей бросил куда-то поспешный ищущий взгляд, пленный напал на него первым, стремительно и метко.