Обер-лейтенант закрывает глаза и хватается за виски. Недвижный, пожелтевший, он молчит, держась за голову, и полуоткрытый рот его подергивается конвульсивно.

– Судьба, – наконец выговаривает он и поднимает веки. Взгляд его мутен и безжизнен.

– Судьба… За что он ненавидит меня? – повторяет он. – Моя надежда сделать что-нибудь в совете… единственная надежда…

Он вдруг вскакивает, бросается кругом стола к Андрею и стонет:

– Я прошу о человечности, об одной человечности!

Тогда Андрей хватает его за мягкую, дрожащую кисть руки, тянет ее книзу, точно в рукопожатье, и хрипит ему в лицо:

– Тиш-ше, вы! О человечности? О человечности? А безногий калека на яблоне – человечность? А кровь несчастных идиотов, которые поверили в вашу потеху, – человечность?

– О, не будьте жестоки! О!

– Жестоки?

– Умоляю вас. Фрей искупил нашу вину своей смертью. Клянусь вам, что я всю жизнь…

Андрей выпускает его руку и отходит прочь.

– Я больше ничем не могу помочь вам. Вам удалось бежать. Бегите дальше. Скрывайтесь. Я не мешаю вам. Мы квиты. Мы квиты, обер-лейтенант! – вдруг резко выкрикивает Андрей.

– Я понимаю вас. Вы проходите мимо человека, умирающего под забором…

– Но что же вы хотите от меня? Что я могу сделать для вас?

Обер-лейтенант съеживается, неожиданно крепко потирает руки и быстро шепчет:

– Мне нужно какое-нибудь имя. Больше ничего. Какое-нибудь имя…

Андрей смотрит на него застылым, как стекло, взглядом, и руки его туго поднимаются, точно их что-то сводит против воли.

– Какое-нибудь имя, даже самое неблагозвучное, доведет меня до Бишофсберга. Я больше ничего не хочу: Бишофсберг, Лауше, Шенау – мое последнее желание в этом мире.

Андрей бессильно опускается на кровать.

– Бишофсберг – последнее желание в мире…