Как-то в первые месяцы работы Стеклова позвала ее в служебную комнату. Широкий стол, заваленный листами бумаги, узколицая Стеклова в форменном жакетике, застегнутом на все до единой пуговицы. Не отрывая глаз от стола, даже не поздоровавшись, Стеклова сказала:

— Садчикова! Полетите четыреста двадцатым.

— Как четыреста двадцатым? — изумилась Зоя. — Мой рейс…

— Продолжение в следующем номере, — сказала ехидно Стеклова.

— Мой рейс кому-то понадобился?

— Оставьте соображения при себе.

Зоя вдруг почувствовала, как внутри у нее мелко задрожала, забилась, закрутилась какая-то жилка и дрожь эта уже пошла по ногам. «Почему она так со мной разговаривает? Учит вежливости, учит корректности. А сама? Или все это только для пассажиров?!»

И тут она услышала свой, но непонятно вдруг ставший чужим голос:

— Я не могу… Я нездорова.

— Вы нездоровы?! — Стеклова даже не шелохнулась. — Ну что ж. Идите к врачу.

Долгая минута молчания. «К врачу…» Зоя круто повернулась и выбежала из комнаты.

— Что-нибудь случилось, девочка? — спросила толстуха в белом халате. — Что у тебя болит?

Зоя села на стул и расплакалась.

— Ну, ну, успокойся и расскажи все по порядку.

Зоя вытерла слезы и рассказала все.

— Ты же знаешь порядок. Ведь это Аэрофлот, тут дисциплина.

Зоя молчала.

— Ты же сказала неправду?! Ну подумай, как это выглядит?

— Да, — опустила голову Зойка, — я сказала неправду.

— Ведь это плохо?!