— Вот что значит деревенский воздух, — проговорила Клава, блаженно щуря глаза и глубоко вздыхая. — Чувствуете? Совсем другое дело!

Как бы вторя ей, женщины тоже вдохнули полной грудью деревенского воздуха и, поглядывая внимательно себе под ноги, словно боясь там что-то раздавить, примять или, наоборот, обо что-то уколоться, не спеша пошли к речке, подальше от шоссе, и трава, по мере того как они удалялись, становилась все гуще и зеленей.

До самого горизонта бушевала сплошная зелень. Фиолетовые, синие, белые цветы мелькали в траве то тут, то там, блестела на солнце листва кустарника, взмывали напуганные приближением людей какие-то птицы. Женщины глядели и не могли наглядеться. Дышали и не могли надышаться.

Подошли к речке. И в пестроту поля, будто в огромную рамку, вплелось еще одно чудо — темноватая блестящая гладь воды, из которой отчетливо, как на картине, глядела на них уже знакомая синева небес и прибрежные, с резкой молодой зеленью, ветви орешника.

— Эх! — глубоко вздохнула Клава, поправляя косынку и завороженно уставившись на воду. — Эх, бабы…

— Да… — растерянно протянула другая женщина, которую звали Лизаветой, и тоже стала смотреть на воду.

В этот момент Полина, Зоина мать, крикнула из-за кустов:

— Дочка, скорей!

И когда Зоя спустилась к ней и заахала от восторга, мать позвала:

— Клава! Лизавета!

И сама нарочно отошла немного в сторону, чтобы получше видеть их лица, когда обе женщины обнаружат ее сюрприз.

— Вот это да! Ну и ну! — вырвались восхищенные восклицания у женщин, в то время как глаза их блестели и не могли оторваться от того, что первой открыла Полина. — Ишь куда запряталась красавица…

За орешником, скрытая его зеленью, почти у самой воды стояла черемуха. Белые лепестки ее, густо рассыпанные по ветвям, с тем особенным пряным запахом, казалось, плыли над рекой, напоминая какую-то знакомую музыку. От ее отражения в чистой, до дна прозрачной реке, в которой колыхались еще бурые прошлогодние будылья осоки, от сверкания солнечных лучей, от травы, густо поднимающейся по склону, — от всего вдруг повеяло радостью отдыха, теплом наступающего лета.

— Бабы! — сказала Полина. — Здесь не будем рвать. Найдем в другом месте. Больно уж хороша. Пусть стоит.

И снова они шли по реке и каждый раз восторженно ахали, встречая черемуху, заросли которой ближе к лесу становились все гуще и гуще. А потом возились у костра, ели, пили, положив рядом огромные букеты, и рассказывали друг другу про разные события, про то, что было и не было на их памяти. Слушая их, можно было узнать, в каком году тут набирали много грибов, почему в лесах появилось много сухостоя, отчего стали мелеть реки, но ничего нельзя было узнать о том, где они работают, как ладят со своим начальством, что делают дома, — все это было оставлено в городе, было отгорожено сейчас от них зеленым полем и лесом и этой белой черемухой.