— Ты уж забыл, как кличут фершала Хренова? Валяй, дуй!

— Только домой загляну.

— Вечером партийцы собрание собирают. Мы тоже будем там. Приходи.

Отца и Митю я не застал дома, они с ночи были на ферме. Тоже дежурили. Мать затапливала печку. Увидев меня, она выпрямилась и, вытирая руки о фартук, заспешила навстречу; брови ее дрогнули, и я подумал, что сию минуту она, как это бывало раньше, расплачется, будет со стоном говорить о своих страхах. Нет, на этот раз глаза у ней были сухи и гневны, ничто не говорило, что она испугана случившимся.

Поцеловав меня, сказала:

— Вот и слава богу, что приехал. Распиши ты, Кузя, их, окаянных. На-ко на что пошли, ненавистники. Мы строить — они палить. Свычка старая — испужать хотели! Поздно!

— А может, кого и напугали пожаром, мам? — спросил я, не веря еще в то, что у матери избылся страх.

— Чего спрашивать? — построжела она. — Приехал на дело, так и валяй.

Потом мать погладила меня по голове, как это делала давным-давно, заглянула в глаза.

— Пешком с Казаринова?

— Угу.

— Устал, родимый, — пожалела она и снова повысила голос. — Поскорей бы разделаться с ними, чтоб и духу их не было. Хватит, натерпелись!

Пробудились спавшие на полатях Вова и Коля-Оля. Спрыгнули на пол, подбежали ко мне, повисли на плечах.

— Сонули. Я думал, вы тоже дежурите.

— Папа не взял, а то бы… — начал Вова.

— Конешно, пошли бы, — добавил Коля-Оля. — Мы бы по-чапаевски.

— Как это?

— Они, видишь, игру такую устраивают, — пояснила мать. — Каждый вечер. Шуму, крику — ужас.

— А без шуму какая же война? — оправдывались они.

— Хватит. Идите умываться да бегите за батьком и Митей. Завтракать пора.