Первым подошел Алексей, старший сын. Он приподнялся на носки, прижался к отцу, потеребил красные нашивки на воротнике шинели и сказал:

— А я тебя знаю. И ты совсем не тятька, а папа.

— Почему?

— В книжках тятей называют папами. Я читал.

— Ого, грамотей! — ухмыльнулся отец в усы. — Будь по-твоему.

Тут он поманил желтым прокуренным пальцем второго сынка, Кузю. Тот робко подошел к тяте-папе, не смея ни к чему притронуться. Этот человек в рваной, пропахшей потом и гарью шинели был для него таким же незнакомцем, как и все, кого встречал впервые. Висела, верно, дома отцовская карточка, но на ней он был моложе, без землистых складок на лице и без усов, не таким, каким явился сейчас. Гладя вихрастую голову Кузи, отец спросил:

— А ты не помнишь меня?

— Не…

— Где ему, малюткой был, когда ты уходил, — со слезами вымолвила мать.

— И не припомнишь, когда приезжал на побывку? — продолжал отец.

— Не…

— В таком разе — будем знакомы! — Он, щекоча усами, поцеловал Кузю в губы, в лоб, в щеки.

Потом взял на руки сивобрового малыша Митю, которого все звали беленьким, он был самый младший. Перецеловав и оглядев всех сынишек, покрутил ус.

— Смотрю, молодцов-то у меня без малого отделение! М-да, — протянул он, — веселенькие дела будут. — И сразу приободрился. — Ничего, как-нибудь. С войной все покончено, последних чужаков прогнали.

— Слава богу! — прошептала Марья.

Ужин был в семье Глазовых в тот вечер особенный. Иван Петрович выложил на стол из своего заплечного мешка связку воблы, полбуханки ситного и горсточку сахару, бережно завернутого в тряпицу. Сахару детишкам было выдано по куску на нос, остальное мать завернула в ту же тряпицу и убрала до следующего, как она сказала, счастливого вечера.

После ужина, уже впотьмах, Глазов прошел с фонарем на двор, к Серку, худому, мосластому, подбиравшему черными бархатистыми губами остатки сена в яслях. Иван постоял около него, похлопал по холке, затем заглянул в пустой омшаник.

— М-да, дела… — протянул озадаченно.

У выхода со двора фонарь погасило ветром, и Глазов споткнулся. Марья, ходившая следом за ним, взяла его за руку и повела, как слепого. Он попытался было высвободить руку — неудобно было казаться перед женой немощным, но она держала крепко. Сконфуженным вернулся в избу.

Но ночью, когда все спали, он ощупью снова пробрался на двор. Вскоре в проулке послышался негромкий, приглушенный голос: Иван Петрович разговаривал с Серком.