— Что, дурачок, мотаешь головой? Не узнаешь? Отвык от хозяина? Постой, вожжи потерял. Ты вот стареешь, а я того… Глаза, понимаешь, подводят. Но мы еще с тобой… Нашел, вот она, трогай.

По задворкам проехал в поле.

Воротился только под утро. Стоптанные тяжелые солдатские ботинки были в земле. От ночного пахаря пахло полем и потом.

Разувшись, он кивнул подоспевшей жене:

— Плесни маленько, умыться надо.

Был он усталый, но вместе и довольный. Марья, глядя на него влюбленными глазами, журила: ночью пахать вздумал, будто дней ему бы не хватило.

— Да пойми ты, истосковался я по ней, по землице, — оправдывался он. — А дней, может, и не хватит: много ли у вас вспахано?

— Недюже, — вздохнула жена. — Думала — и не отсеяться нонче. Лошадь-то видел — ветром качает. От бескормицы…

— Ничего, — успокоил ее Иван Петрович. — И коня на ноги поставим, и земельку вспашем. Со своим отделением!

Уже вытирая полотенцем лицо, вдруг справился:

— А не знаешь, как у Топниковых? Отсеялись — нет?

— Что это ты о них?

— Да, видишь, Михайлыча встретил. Тоже из больницы домой шел.

— Вернулся? Слава тебе господи! Бабка-то как сокрушалась… А насчет посева — нет, не знаю. Поди, худо — безлошадникам нынче совсем плохо.

— Помочь бы надо.

— Свое не засеял, а уж… Иди-ка, отдыхай.

— Слышь, а братенник как, Михайло?

— Пошел расспрашивать! Все так же… Знаешь его, хозяйство из рук плывет…

— Василий?

— Что Василий? Стучит, живет. Иди, говорю, отдыхай.