— Ясно!

— Что вам ясно, учитель Грачев? — Ковборин старался держаться спокойно, но в голосе его уже заклокотал гнев. — Меня удивляет воинственное настроение отдельных педагогов. Результат их постоянного заступничества за учащихся налицо. Мы не случайно проводим сегодня педагогический совет.

Взяв со стола пухлую папку, директор потряс ею в сторону Максима Петровича. «Дело», — прочел я на серой обложке, и под сердцем у меня кольнуло. Речь шла обо мне…

Перекладывая листок за листком, Ковборин не спеша стал читать.

— «Пятый класс. Рубцов выбил в школе стекло…»

Какое стекло? В раздевалке, что ли? Но ведь меня же тогда толкнули.

— «Шестой класс. Рубцов был освобожден от бригадирства за неуменье создать рабочую обстановку в учебной бригаде…»

Рабочая обстановка… Да кто серьезно занимался тогда при этом лабораторно-бригадном методе? Весь класс делился на группы, парты сдвигались, и вот, рассевшись кучками, мы самостоятельно изучали материал. Преподаватель с отсутствующим лицом прохаживался по классу. Бригадир читал вслух учебник, а остальные занимались кто чем мог. Игорь, бывало, всегда ковырял бритвочкой стол. Из-за него меня и сняли с бригадиров, да я и не жалел… Вскоре Центральный Комитет партии принял постановление по всем этим методам…

Задумавшись, я слушал, какие каверзы были совершены мною в седьмом и восьмом классах.

— «Девятый класс, — продолжал тягуче Ковборин. — Недозволенное состязание на лыжах… Проявленный эгоизм… Двухнедельный пропуск занятий…»

С безразличным видом смотрел я на страдальческое лицо дамы-ассистентки. От ее оранжевой кофты рябило в глазах.

— И, как результат, это ужасное, дикое сочинение.

— Прочитайте! — раздался тут же голос дамы-ассистентки.

— Да вот оно. — И Ковборин стал читать, голосом подчеркивая некоторые места: «Было это в далекие времена, на заре туманной юности, когда Филя Романюк не открыл еще своей звезды, — начинает ученик Рубцов свое сочинение. — В одной деревне жили два брата-кузнеца. Одного звали Иваном, другого Болваном. Что ж делать, всякие бывают имена. Иван ходил в парикмахерскую аккуратно, а Болван не ходил. Он отрастил себе бороду — черную-пречерную, до самого живота. Вот один раз Иван говорит Болвану: «Ну, брат, сгорит когда-нибудь твоя борода». А упрямый Болван отвечает: «Ништо-о!..»

Я услышал приглушенный смех. Ковборин на минуту прекратил чтение.

— «Как-то ковали братья топор. Иван нагрел кусок железа и только приготовился ковать, глядь — а Болвана нет. «Болван, а Болван, куда тебя черт сунул?» Болван кричит с улицы: «Погоди немного, я до ветру вышел». — «А чего так долго?» — «Да на солнце пялюсь, не взорвалось ли? Может, уж светопреставленье пришло?» Иван обозлился и давай Болвана по-всякому ругать: «Ах ты, болванище, ах ты, сатана распроклятая! Мало того, что железо стынет, так ты еще галиматью вздумал пороть!» — «Какая ж это галиматья? — заартачился было Болван. — Об этом и иностранные звездочеты пишут». Но возражать не стал, кинулся в кузницу. Кинулся, да не рассчитал, за порог запнулся и бородой прямо в горн угодил. Борода задымилась и вмиг запылала. Ладно, Иван из ведра водой плеснул, а то бы пожара не потушить! Поднялся Болван на ноги, хвать, а бороды нет. Как увидели мужики Болвана, так и ахнули: «А где твоя борода, Болван?» А Иван отвечает за брата: «Не ходи не вовремя до ветру. Куй железо, пока горячо!» Ну, и как все это назвать? — заключил чтение Ковборин. Учительская наполнялась смехом и гулом. — При чем здесь солнце? И вообще…