— А чего же вы от него хотите, Владимир Александрович? — откликнулся с места Максим Петрович. — Рубцов иного и не мог написать!

— Позвольте!

— Он же дефективный.

— Имперфект! — подхватил кто-то из ребят.

Ковборин стукнул по столу кулаком:

— Что это, бунт?

— А что это, когда все пятнадцать студентов, присланных для педологического обследования класса, сами признаны дефективными, — привстал Максим Петрович. — Да, да, я уже это уточнял в институте!

В учительской поднялся невообразимый шум. Продолжая стучать кулаком, Ковборин выкрикивал:

— Это беспрецедентный случай! В школе сговор между учениками и группой педагогов! Я снимаю с себя обязанности директора!

— Пошли, — кивнул Филя, направляясь к дверям. — Пусть разберутся без нас.

Мы потянулись за ним.

В коридоре я столкнулся с братом.

— Ты чего же, Алексей! Степан Иванович заждался в литейном.

— Ах да, ведь я обещал…

И хотя я был весь охвачен тревогой, где-то рядом с ней вдруг заиграла радость: на завод, на завод, конечно!

— Паша, — попросил я Павла, — а можно идти со мной всему нашему классу? Попроси Чернышева.

В литейном цехе в разных направлениях сновали люди. Мелькали лопаты, с них летела земля. Из сушильной печи вынимались готовые формы. Всюду сияли электрические лампы. Высоко под потолком с грохотом проносился подъемный кран. Как здесь было хорошо, просторно после душной атмосферы педагогического совета! Наверно, не мне одному, а всем ребятам не хотелось вспоминать о том, что было только час назад.

У вагранки, подобно часовому, прохаживался человек в брезентовом комбинезоне. Время от времени он с озабоченным видом наклонялся к печи. Тогда красным фонариком вспыхивало смотровое окошечко.

— Готовятся к розливу чугуна, пояснил главный конструктор завода Чернышев.