В отличие от Нарежного, Гнедич совершенно проигнорировал разрабатывавшуюся «готическим» романом «технику тайны», и замок Дон-Коррадо, стоящий среди гор Морренских, не заключает никаких загадок. Он обратился к другим повествовательным приемам, которые не мог найти в немецком «тривиальном» романе, в массе своей просто воспроизводившем одни и те же авантюрные сюжетные схемы. Это наследие авантюрного романа дает себя знать в однотипных дублирующихся эпизодах «Дон-Коррада», однако у Гнедича примитивная авантюрная схема по возможности усложняется. Гнедич пытается воспроизвести характерные именно для «готики» сюжетную ретардацию и обратную временную перспективу: в главах 1—7 первой части действие развертывается в настоящем времени, в главах 8—14 рассказывается предыстория событий. Во второй части повествование развивается хронологически, но время действия первых шести глав предшествует главе 4 первой части; между главами 6 и 7 существует сюжетная временная лакуна; в повествование вводится вставная новелла — история Алонзо. Что касается стихотворной вставки, «Романса» Олимпии, то этот элемент был равно присущ и «готике», и «тривиальному» роману, и даже шиллеровским драмам. Стоит ли говорить, что начинающие русские литераторы не справились с поставленными ими перед собой нарративными задачами. Так, если в «готическом» романе тайна являлась сюжетообразующим стержнем и организовывала всё повествование, получая объяснение лишь на последних страницах, то в «Мертвом замке» Нарежного она лишена всякой функциональности: таинственное прошлое Юдольфского замка не играет никакой роли в развитии сюжета и не получает в пьесе никакого разъяснения, внутренние отношения и предыстория героев, поначалу интригующие читателя, раскрыты автором слишком рано, уже в середине второго действия. Сюжетная ретардация в романе Гнедича ведет к катастрофическим хронологическим неувязкам.

К соблюдению исторической достоверности Гнедич и не стремился. «Испанская составляющая» «Дон-Коррада» была подсказана, вероятно, испанским колоритом ряда «готических» романов (в первую очередь, конечно, «Монаха») и так называемой «черной легендой» об Испании как стране суеверия и религиозного фанатизма, окончательно оформившейся в европейской культуре века Просвещения и служившей удачным фоном для изображения инфернального злодея (см.: Калугина 2001). В этой связи нельзя оставить без внимания замечание Н.М. Виленкина о влиянии на Гнедича романа Ж.-Ф. Мармонтеля Jean-François Marmontel; 1723—1799) «Инки, или Падение Перуанской империи» («Les Incas; ou La Destruction de l'Empire de Pérou»; 1777), трижды изданного на русском языке, в 1778, 1782 и 1801 годах (см.: Гнедич 1884/1: XIX—XX). В образе Коррадо отразились черты суевера-конквистадора Делюка и одного из главных героев — Пизарро, образ которого, впрочем, достаточно героичен. Из «Инков» Гнедич, наверное, почерпнул и примененный им к Дон-Корраду эпитет «кровожаждущий» (см., напр.: Мармонтель 1782/1: 114, 123). В своих инвективах против испанского суеверия он также вдохновлялся непосредственно романом Мармонтеля: «Что же было виною толикого их варварства, приводящего в ужас человечество? Неистовое суеверие: оно единое к сему удобно, и ему токмо свойственны таковые жестокости» (Там же/1: 123—124); «Чрез неистовое суеверие разумею я дух гонения, не терпящий разномыслия с собою; дух ненависти и мщения, ополчающийся за Бога, коего чтут раздраженным и коего орудиями себя поставляют» (Там же/1: 124); «А неистовое суеверие, среди развалин и праха, седя на грудах мертвых тел, простирая взоры на обширное опустение, похвалилось соделанным и возблагодарило небеса за таковое увенчание его подвигов» (Там же/2: 424). «Инки» Мармонтеля, кстати, несколько позднее явились источником и одного из первых получивших известность стихотворений Гнедича — «Перуанец к испанцу» (1805).