Однажды, возвратившись с биржи труда, я застал Джухазу погруженной в какое-то тягостное раздумье. Она так и не объяснила мне причину этого, а вечером, обняв меня, легла спать. Но я слышал, как она почти всю ночь проплакала. Я попытался спросить, чем вызвано это безутешное горе, но она лишь смеялась сквозь слезы, смеялась так, что заронила страх в мою душу.
Утром Джухаза с горделивым видом, который ее всегда отличал, сказала мне, что мы расстанемся навсегда. Она продала дом и имущество, теперь ее ничто не связывает с городом Суйдуном.
«Бог мой! — подумал я. — Она не только нежна и красива. Сколько жестокости и коварства скрыто в этой загадочной душе!»
— Да что же это, Джухаза! Ты то обжигаешь меня, как пламя, то обдаешь ледяным холодом, — сказал я, посмотрев ей прямо в глаза, но она постаралась отвести от меня свой взор.
Наверное, в эти мгновения и ей было не по себе, но она сумела взять себя в руки.
— Мы должны расстаться, — беспощадно повторила Джухаза и простилась со мной.
В тот же день я навсегда покинул ее дом, чувствуя, что любовь Джухазы ко мне умерла в ее сердце.
Лишь впоследствии я узнал, что двое из моих друзей уговорили ее, чтобы она сама сняла с меня свои гибельные чары. Может быть, это было к лучшему? Кто знает?..
Но когда вспоминаешь о такой любви, об огне, пламеневшем в твоем сердце, то невольно думаешь, что иногда люди делаются врагами своего счастья. И это — потому, что они часто мерят на чужой аршин свое счастье и этим губят его. Подлинная любовь не терпит никакого вмешательства.
Я спросил у собеседника — узнал ли он хоть что-нибудь о дальнейшей судьбе этой необыкновенной женщины.
— Я долго ничего не знал о ней, — ответил дядя Нияз. — Лишь через десять лет я узнал, что Джухаза умерла в том же городе Суйдуне, вскоре после нашей разлуки.
После небольшой паузы он еще добавил:
— Не осуждайте меня, дорогой мой. Я достаточно наказан за свою ошибку…
Теперь мне было непонятным только одно: какую свою ошибку он считает главной — временную потерю Родины или утрату необыкновенной любви? А может быть, все его ошибки зависели от времени, в котором он жил, и среды, окружавшей его?..
Я взял старый кашгарский дутар, стоявший в углу, и тихо, только концами пальцев, начал играть на нем, и дядя Нияз, разгадав мою мысль, запел так тихо, так сокровенно, что, казалось, слился с древним дутаром.
До сих пор в моих ушах звучит его голос, словно поднявшийся из глубины самой земли:
«Джуха, ийги-янг! — Ты единственная моя!»