И люди, и ангелы в этом странствии претерпевают каждый свою эволюцию. В частности, Арт, самый юный из небесных гостей, получает все четыре вида питания, необходимые, согласно Будде, «для поддержания существ, которые уже возникли, и для содействия тем, которые собираются возникнуть: […] питание [в виде] съедобной [материальной] пищи, грубой или утонченной; второе — [это] соприкосновение [органов чувств с миром]; третье — [это] умственное волевое намерение; четвертое — [это] сознание»[3]. Финал же всего романа — еще один пример замечательного синтеза западной и восточной мистических традиций, излюбленное занятие многих дальнейших модернистов и постмодернистов: полубоги одновременно переживают преображение и в христианском, и в буддийском смысле. Чтобы не выдавать интригу, скажем, что троица ангелов нашла себе друзей именно в этих людях совсем не случайно.

Но не одни только эти три ангела посещают Землю — сюжет «Полубогов» усложняется и делается все причудливее благодаря Бриану О Бриану и его собрату по судьбе — ангелу Кухулину. В этой части романа нам выпадает замечательная возможность познакомиться с законами кармы по-ирландски. Здесь же, в истории Бриана О Бриана, Стивенз вновь переиначивает вечную историю о встрече грешника со святым Петром в христианском раю, однако вовсе не Петр решает дальнейшую судьбу Бриана из рода Брианов, а Радамант — судия из античной Преисподней. Неудивительно в таком случае, что среди ангелов при Радаманте состоит Кухулин, один из самых кровожадных героев кельтского язычества. Изгнание Бриана и Кухулина из рая — пародийный привет «Потерянному раю» Джона Милтона.

В «Полубогах» Стивенз — впервые в истории и ирландской, и английской прозы — по-домашнему и уютно соединяет мистическое с обыденным. Английский литературный абсурд XIX века существует в пространстве, далеком от повседневного; первые постмодернистские подвиги Флэнна О’Брайена, впрямую опиравшегося на работы Стивенза, состоялись позже, и О’Брайен смешивает, но не сращивает сказочное и реалистическое. Стивенз же, как настоящий ирландец, прибегает к диалогу, решая все хоть сколько-нибудь непростые идеологические задачи в тексте, и в разговорах ангелов и людей как раз и возникает это непринужденное игровое родство земного и возвышенного. Ангелы не воспитывают и не просвещают своих смертных друзей: беседуя, они облекают в слова, то есть придают тело идеям и мыслям, опускают на землю то, что изначально не имеет очертаний, границ и сроков бытия.