— Ты что это сказал, а? Ну-ка повтори. Это что еще за разговорчики? — Рассекин настойчиво угрожающим голосом в корне пресек вредный выпад Гвоздодера, но тот, умолкнув, довольно заухмылялся, чувствуя поддержку товарищей, которые одобрительно молчали, одобрительно переглядывались и даже рубили топорами, показалось Рассекину, как-то по-особому согласно.

Смотритель потоптался под стенами, поднял пару скоб, уже втолченных в землю, и сходил за водой для плотников. Воды он принес из родника, и была она так холодна, что оцинкованное ведро улилось тоже холодным потом. Плотники один по одному стали подходить к ведру и, раскаленные работой на знойном августовском солнце, остро томились жаждой и боязнью застудить нутро. Пили маленькими глотками и морщились от зубной ломоты. Пришел бригадир, спавший на лесах, — у него дряблые и сырые глаза, левая рука в запястье обмотана несвежим бинтом. На здоровую руку ему поплескали воды, и он кое-как умылся, надрав до красноты лоб и шею своей заскорузлой, в надавышах ладонью. Пить совсем не стал. Зато Гвоздодер дул воду прямо из ведра крупными лошадиными глотками. Потом жестянкой лил себе за ворот, весь до пояса вымок и даже не вздрогнул, не ожегся.

— Добалуется вот, лешак, — сказал бригадир, ласково глядя на Гвоздодера.

Плотники согласились:

— Достукается.

— Само собой, все до поры до времени.

— Журавль межи не знает.

Гвоздодеру нравилось, что мужики осуждают его с ласковым изумлением, и взялся еще пить, но всем стало ясно, что пил он уже для похвалы, без охоты, и видеть это было неприятно. Бригадир выхватил из его рук ведро и опрокинул на землю.

— Балуешься чем не надо.

— Уж такой народец — всякое благо во вред же себе обратит. А туда же, заботы к себе требует, как вывод, — подхватил Рассекин и вначале хотел напуститься на бригадира, но сейчас передумал и сказал миролюбиво: — Истуга что-то поднимаетесь, Павел Сергеич. Закрыть бы, пока вёдро.

У бригадира нервно заиграла нижняя широкая челюсть, лицо сделалось хищно коротким.

— Мы на сдельщине, товарищ Рассекин, и у нас больнее твоего свербит. Мы с тобой третьего дня говорили о пакле — где она?

— А разве не привезли?

— С погонялкой ходишь и знать бы должен.

— Ну, это я выясню. Нет, ты скажи, почему это у тебя больнее-то свербит, как вывод?

— Потому как мы с выработка тут. Что потопал, то и полопал. А ты на окладе.

— И выходит, что ты болеешь, а я нет?

— Да как поди. Тоже, наверно, свербит и у тебя.

— А сознательность? Разве она не больнее копейки мает?

Бригадир чувствовал свое полное превосходство в споре со смотрителем и потому добрел: