– Понятно, – сказал я. – Но к чему столько слов? Давай говорить по существу.

Тогда она заговорила по-другому, и я пожалел, что вызвал ее на это. С дрожью в голосе, словно сдерживая рыдания, она произнесла:

– Мы дошли до точки! До точки! Все кончено, Оги. Мы сделали ошибку! Я сделала ошибку!

– Ну, не торопись так! Подожди, опомнись! Давай по порядку. Если ты так разволновалась из-за Стеллы, то я…

– Всего лишь провел с ней ночь!

– Так вышло. Я поехал не той дорогой. Это единственная причина.

– О, ради бога, прекрати, не надо! Каждое твое слово как острый нож! – воскликнула она, и вид у нее был действительно несчастный.

– Но это правда! – настаивал я. – А ты что подумала? Для ревности нет причин. Просто машина застряла в горах.

– Я утром насилу поднялась. А сейчас просто падаю! Не надо ничего говорить! Меня тошнит от твоего вранья!

– Что ж, – потупился я, разглядывая свежевымытые зеленые, как бархат, плиты под ногами, казавшиеся прохладными даже на ярком солнце, – если тебе хочется так думать и мучить себя подобными мыслями, то ничем не могу помочь.

– Хотела бы я мучиться попусту, – сказала она.

Почему-то эта фраза меня разозлила.

– Но так оно и есть, – отрезал я. – А если бы все было, как ты считаешь, неужели бы я скрыл это от тебя после всего, что ты мне о себе рассказывала – о морском кадете и всех других за время твоего брака? Так что ты вполне можешь дать мне фору.

Мы стояли друг против друга, красные, разгоряченные.

– Не думала я, что настанет время, когда ты попрекнешь меня этим, а я пожалею о своей откровенности. – Голос ее прервался, и на меня повеяло стужей, как от наледи на морском берегу после первых морозов. – И что мы с тобой станем считаться обидами – тоже не думала.

Выглядела она скверно: черные глаза нехорошо блестят, лицо совершенно белое, ноздри раздуваются, будто учуяли дурной запах и ее сейчас стошнит, как она и говорила. И животные, эти их клетки и миски, и кожаные кресла, и змеи, шуршащие в соломе, – все, что раньше, казалось, имело некий смысл, обесценилось и стало грубым и глупым, нагромождением вещей, лишним, ненужным ей в ее горе. А сама Тея устало поникла, сгорбилась, на шее проступили жилы. И при этом, мучимая жестокой ревностью, она жаждала причинить мне боль, заставить меня страдать.

Неизвестно почему, я считал ее настроение преходящим, но в то же время боялся. Я сказал:

– Ты даже мысли не допускаешь, что между нами ничего не было! Ведь так? Не допускаешь? И из-за того, что мы провели ночь вместе, тебе видятся страшные картины.

– Что ж, допустим, это неразумно, но разве между вами ничего не было? Ты можешь поклясться?