За ужином я попытался поговорить с Саймоном насчет Джорджи, но не получилось. Саймон отмахнулся:

– Не морочь мне голову дополнительными проблемами! Джорджи – в порядке. Чего ты хочешь?

– Как можно беспокоиться о брате, когда и собственная жизнь еще не определилась? – удивилась Шарлотта. – Так и до бродяжничества докатиться недолго.

– Угомонись! – окоротил ее Саймон. – Уж лучше бродяга, чем муж твоей кузины Люси, дядюшкин зять. И оставь Оги в покое. Никаким бродягой он становиться не хочет. Просто немного замешкался в поисках пути.

– У тебя зуб сломан, – сказала Шарлотта. – Или два? Как это могло случиться, Оги? И выглядишь ты кошмарно, ты…

Она бы продолжила отчитывать меня, но раздался звонок и служанка впустила посетителя. Шарлотта осеклась и замолчала. Позже заглянув туда, я едва различил в темноте какую-то женскую фигуру. Я прошел в комнату, желая разглядеть, что это за бробдингнегская[199] великанша. Ба, так это же матушка Шарлотты! Миссис Магнус сидела возле большой китайской вазы, но не казалась маленькой в сравнении с ней. Даже в полумраке ее яркий румянец, пышущее здоровьем красивое лицо, черные как смоль, заплетенные в косу волосы, орлиный нос и солидные габариты не оставляли равнодушным.

– Почему вы сидите здесь в темноте, миссис Магнус? – осведомился я.

– Приходится, – коротко отвечала она.

– Но почему?

– Потому что мой зять не желает меня видеть!

– В чем дело? Что случилось? – Я тут же бросился к Шарлотте и Саймону.

– Саймон отругал ее, – пояснила Шарлотта, – за то, что она очень дешево одевается.

– Ну да, – сердито подхватил Саймон. – Носит платья, которые двадцати долларов не стоят! Ходит жалкая, как кляча старьевщика, а у самой полмиллиона!

Вняв моим увещеваниям, Шарлотта привела мать и усадила с нами за стол. Мы ели вишни и пили кофе. Шарлотта перестала меня мучить. Саймон же дулся на миссис Магнус из-за ее коричневого платья. Он делал вид, будто читает газету, совершенно игнорировал тещу – с момента ее появления в комнате он не произнес ни слова – и вдруг резко заметил, а я почувствовал, что в нем проснулся черт:

– Ну что, скупердяйка несчастная, все еще скупаешь старье у привратницы?

– Оставь мать в покое, – резко оборвала Шарлотта.

Но Саймон внезапно потянулся через стол, опрокинув кофейные чашки и рассыпав вишни, и ухватил тещу за ворот; просунув руку в вырез ее платья, он резким движением порвал материю чуть не до пояса. Показались ее перетянутые розовым лифчиком необъятные мягкие груди. Так странно и страшно было их вдруг увидеть! Прикрывая грудь рукой, она не столько вопила от возмущения, сколько хохотала. Как она любила Саймона! И он это знал.