– Ну а что мне было делать, Мэнни? Я же любил ее!

– А разве любовь должна быть обязательно гибельной и вконец извести человека? В таком случае – на кой она нужна?

– Ты прав. Но дело в том, что я не любил ее в должной мере. Мое чувство было с червоточиной, чего-то в нем не хватало. Ему следовало бы быть более цельным и чистым. А все потому, что во мне есть какой-то изъян.

– О, дружище, знаешь, что я тебе скажу? – оборвал меня Падилла. – Ты слишком склонен во всем винить себя, и по причине не самого высокого свойства – из гордости и желания получить слишком много. Почувствовав, что чего-то не хватает, ты начинаешь угрызаться виной. А все это – одно воображение. Сейчас ведь как? Сейчас весь мир занимается тем, что исследует степень падения человека – насколько он может быть плох, – а вовсе не тем, насколько он может быть хорош и способен ли стать лучше. Ты в этом смысле отстаешь от времени, идешь не в ногу с ним, плюешь против ветра. Ты мог бы по крайней мере признать, как все плохо. Но и этого не делаешь. Кончай всю эту бодягу и возвращайся в университет.

– Наверно, я так и поступлю. Но еще не укрепился в своем решении.

– Так укрепляйся поскорее. По вечерам перед сном. Умеешь делать два дела одновременно?

Почти то же самое говорил мне Клем Тамбоу. Он уже готовился получить степень и выглядел очень солидным и взрослым – усы, сигара. Одевался он подобно журналистам из бедных газет, костюм его пах чисткой и чем-то очень мужским и холостяцким.

– Ну, большой мальчик, – сказал он мне при встрече, – вижу, что ты все такой же, каким был до отъезда.

Мы с Клемом понимали, как любим друг друга и сколько у нас общего – хорошие незлобивые парни, простые, что называется, соль земли, умеющие сочувствовать людскому горю и сами немало пережившие. Но я, по его мнению, связался с богатенькой, загулял, за что и поплатился. Вот на что намекал Клем, поскольку внешне я как раз изменился, и весьма сильно.

– Как идет борьба за достойную жизнь, Оги? – спросил Клем, будучи, понятное дело, в курсе всех деталей моей биографии. Только к чему этот насмешливый тон? Ведь я всего лишь пытался поступать как должно и по справедливости, я сломал себе голову на этом, мне вышибло зубы, я погорел, и погорел отчаянно, хромой никудышный воитель, ревнитель всего доброго и прекрасного, паладин любви, схоласт и строитель воздушных замков, возвышенный мечтатель, мученик высоких идей и в то же время жуир и сибарит. Чего ж тут смеяться? Плакать надо любому здравомыслящему человеку при виде того, как я после всего пережитого еще трепыхаюсь, не желая признать себя побежденным. А впрочем, прав и Клем со своим хихиканьем – ведь я не только жалок, но и смешон, а смех его – это смех сквозь слезы, как часто бывает в самых великих комедиях. Так или иначе, но я сидел растерянный и несчастный, а Клем смеялся, смеялся в открытую. И я не мог его за это осуждать.