– Нет. Мне всегда казалось, что ему лет пятьдесят – пятьдесят пять. Смешно, но я никогда не интересовался тем, сколько ему в действительности лет; только позавчера, получив свою метрику, я узнал, что отцу всего сорок три года, и прямо-таки испугался; не правда ли, он еще совсем молодой?

– Да, – сказала она, – тебе ведь уже двадцать два.

– Вот именно. До двух лет меня звали не Фемель, а Шрелла, странная фамилия, да?

– Ты на него сердишься за это?

– Я на него не сержусь.

– Что же он мог такого сделать, из-за чего ты вдруг потерял желание строить?

– Я тебя не понимаю.

– Хорошо… Почему в таком случае он ни разу не навестил тебя в аббатстве Святого Антония?

– Очевидно, стройки не представляют для него интереса, быть может также, он слишком часто ездил туда в детстве, понимаешь, во время воскресных прогулок с родителями… Взрослые люди отправляются в те места, где прошло их детство, только если им хочется погрустить.

– А ты тоже совершал когда-нибудь воскресные прогулки с родителями?

– Не так уж часто; обычно мы гуляли с мамой, бабушкой и дедушкой, но когда отец приезжал в отпуск, он тоже присоединялся к нам.

– Вы ездили в аббатство Святого Антония?

– Да, случалось.

– Все-таки я не понимаю, почему он ни разу не навестил тебя.

– Просто-напросто стройки ему не по душе; быть может, он немного чудаковат; в те дни, когда я неожиданно возвращаюсь домой, он сидит в гостиной за письменным столом и царапает что-то на светокопиях чертежей – у него их целая коллекция. Но я думаю, отец тебе все же понравится.

– Ты мне ни разу не показывал его карточку.

– У меня нет его последних фотографий; знаешь, в его облике чувствуется что-то трогательно-старомодное – в одежде и в манере держать себя; он очень корректный и любезный, но гораздо старомоднее дедушки.

– Я жду не дождусь увидеть его. А теперь мне можно обернуться?

– Да.

Йозеф отпустил ее голову и, когда Марианна быстро обернулась, попытался изобразить на своем лице улыбку, но под взглядом ее круглых светло-серых глаз эта вымученная улыбка скоро погасла.