В хотоне Чоносов обычай этот соблюдался с особым старанием. Каждой семье староста отводил свой день жертвоприношения заранее. Случалось, день тот выпадал сразу на два двора. Радости хватало на всех: для взрослых хозяева кибитки припасали теплую араку; молодежь, насытившись свежей бараниной в обед, развлекалась до глубокой ночи играми и танцами под домбру.

Четыре недели подряд целыми сутками — когда и отсыпаться успевали? — над хотоном звучали смех, музыка, озорные выкрики танцующих. Протяжные калмыцкие песни чередовались с не всегда приличными складухами, а то, глядишь, молчавший год табунщик вдарится в воспоминания на людском кругу о том, что пришлось пережить одному со стадом на отгоне, что диву все даются — как только человек жив остался!

Случайный рассказ подвыпившего рассказчика забывается, а общее веселье надолго остается в памяти. Так надолго, что ждут потом повторения тех дней долгий-предолгий год.

Но месяц жертвоприношения огню проходил — а в хотоне Чонос веселья не слышалось.

Припоздавший всадник, увидевший огоньки хотона уже в густых сумерках, уловил чутким ухом лишь голодное тявканье собак да унылый напев домбры.

Всадник приближался к хотону со стороны озера, то и дело сворачивая в камыши, чтобы оглядеться. Давно он не заезжал к чоносам. Слишком давно! В те годы хотон был сплошь из войлочных кибиток — сейчас насчитывалось более двадцати саманных мазанок и даже полутораэтажный деревянный дом. Чей дом, поздний гость знал хорошо, а не знал бы — не трудно догадаться. В каждом поселении полагалось быть старшему, а старший выделяется среди других не только новым бешметом…

Постороннему показалось бы странным расположение дворов в хотоне: темноверхие кибитки бедняков сгрудились в окружении мазанок, и вся эта картина напоминала стадо баранов, сбившихся тесной кучкой в загоне. Порывистый ветер, пробегая между мазанками, добирался до кибиток и вздирал войлочные заплатки, вторгаясь внутрь плохо защищенного жилья. Кибитки жалко хлопали заплатами, как обездоленные птицы крыльями, не успевшие вовремя улететь в теплые края. В лучшие времена кибитки ставились на приличном расстоянии одна от другой так, чтобы оставалось место для камышовой изгороди, спасающей от ветра и заносов. Строились обширные утепленные загоны для скота. Сейчас куцые хлевочки и загончики для одной-двух буренок да для полдюжины овец. Не сдалась ни годам, ни нужде лишь усадьба главы рода.

Летом 1916 года купил Бергяс у торговца лесом в Черном Яре богатенный сруб из толстых, пахнущих смолой бревен. Целый обоз воловьих упряжек потребовался, чтобы доставить сруб в глубь степи. Двенадцать русских плотников во главе со светлочубым веселым Денисом Горбачевым, кудесником по рубке изб, сколотили старосте просторный дом в четыре комнаты с верандой и мансардой. В полуэтаже, опущенном в землю, хозяин держал в зимнее время ранних ягнят и телят. Снаружи дом был обшит тесом и покрашен в зеленое… Внутри рукодельный Денис разукрасил и прихожую и гостиную затейливой резьбой, на которую только и горазды орловские плотники. Дом обнесли двухметровым заплотом да еще битым стеклышком присыпали по гребню, чтобы смельчак из детворы, если отважится заглянуть во двор старосты, не остался безнаказанным. Прочные, осанистые хозяйственные постройки за этим забором раскинулись почти на полдесятины сзади дома.