Всю ночь после этого Карлушка-жестянщик ворочается на койке и никак не может заснуть, все только думает, злобится: Самый я что ни на есть дуралей на свете, хотел пришить Рейнхольда к делу, а теперь он, наверно, почуял неладное и дал тягу, ищи теперь ветра в поле. Дурак я, дурак. Этакий он подлец, бродяга, сделал на меня накатку, но погоди, я до тебя еще доберусь.

Карлу кажется, что ночь тянется бесконечно, когда же наконец первый звонок? Была не была, все одно, за простую помощь при закапывании ничего не припаяют, а если и дадут пару месяцев, то того закатают на всю жизнь, а то и вовсе у него луковку снимут. Когда же явится этот несчастный следователь, который теперь час, а Рейнхольд, пожалуй, тем временем сидит уже в поезде и подъезжает к границе. Такого негодяя еще земля не носила, а Биберкопф с ним дружит, чем же он теперь жить будет с одной-то рукой, инвалидам войны тоже, поди, не сладко приходится.

Затем в паноптикуме, именуемом тюрьмою, пробуждается жизнь, Карл, не теряя времени, вывешивает сигнал, и в одиннадцать часов он уже у следователя. Тот строит недовольное лицо. «Однако злы же вы на Рейнхольда. Второй донос на него делаете. Как бы вам самому не влопаться, милейший!» Но Карл дает такие точные показания, что сразу после обеда берут машину, туда садятся сам следователь, два дюжих полицейских и между ними Карл со связанными руками. Ну, поехали, в Фрейенвальде.

Вот они едут по тем же дорогам. Хорошо ехать. Проклятье, знать бы только, как выбраться из этого автомобиля. Сволочи, связали руки, ничего не поделаешь. Револьверы у них тоже есть. Так что ничего не поделаешь, ровно ничего. Едут, едут, шоссе летит им навстречу. Сто восемьдесят дней подарю я тебе, Мици, у меня на коленях, какая милая девушка, а этот негодяй, этот Рейнхольд, шагает по трупам, ну погоди, брат. Ах, еще бы разок увидеть Мици, я укушу тебе язык, вот умела целоваться-то, куда ехать, направо или налево, мне все равно, милая, милая девушка.

Затем идут по холму, в лес.

Хорошо в Фрейенвальде, это – курорт, маленький курорт. Дорожки в саду кургауза аккуратно посыпаны желтым гравием, вон там, в стороне, ресторан с террасой, где мы тогда втроем сидели. Ах, в Швейцарии, в Тироле, хорошо там и привольно; ах, в Тироле, ах, в Тироле молоко из-под коровы, а в Швейцарии – высокие горы[667]. Потом тот пошел с нею в лес, а я за какие-то паршивые сотняжки остался на бобах, продал бедную девчонку этому мерзавцу, и вот теперь из-за него еще и сижу.

Вот и лес, он стоит в осеннем уборе, светит солнце, верхушки деревьев не шелохнутся. «Надо идти вот в этом направлении, у него был карманный фонарь, найти будет нелегко, но если я то место увижу, то сразу узнаю, это была прогалина, а на ней совсем покосившаяся ель и шалаш». – «Шалашей тут много». – «Погодите-ка, господин комиссар. Кажется, мы зашли слишком далеко, от гостиницы это было не дальше как минутах в 20 или 25 ходьбы. Так далеко это, во всяком случае, не было». – «Но вы же говорили, что бежали?» – «Да, но только в лесу, по дороге мы, конечно, не бежали, это показалось бы подозрительным».