– И с хреном.

– И с соусом, чтобы перчик был.

Каждый называл свое любимое кушанье и вздыхал по своему любимому кушанью, и все неслись пожелания. И только Цацель ходил на цыпочках и боялся сказать, что он любит.

– Нет ничего лучше, чем кишка с кашей, – сказал вдруг господин с брюхом и усами, и так сказал, что никто и подумать не посмел, что есть что-нибудь лучшее, чем кишка с кашей, которую любит господин с таким брюхом.

– Я бы открыл кишку, – сказал он и показал двумя пальцами, как бы он открыл, – и осторожно бы съел жареную корочку, а потом кашу, только потом кашу…

И все были вполне согласны, что лишь потом кашу, только потом.

– Вы разве знаете, как кушать? – продолжал он, и все вытянули лица, признаваясь, что они действительно не знают, как кушать.

– Надо сначала попробовать на один зуб, и только когда все зубы заноют, так и на те зубы.

– Э! – решился вдруг произнести меламед Алеф-Бейз и сам испугался своего „э", но все уже хотели слушать: еврей зря не скажет „э".

– Э, – повторил тогда Алеф-Бейз, – если взять и растереть, и в печь, и дать еще чуточку подгореть, а-а.

– А! – вдруг сказал даже Цацель.

– И тогда туда добавить корицы, – все больше увлекался Алеф-Бейз, – но надо знать, как добавлять корицу!

– Да, да, корицу, – поддакнула повивальная бабка, не слыша даже, что нужно взять и растереть, и в печь, и дать еще чуточку подгореть, чтобы было а-а-а.

– А я люблю пастернак! – сказал вдруг вздорный еврей Менька, но никто не слушал, что он любит, никому не интересно, что любит такой еврей.

Среди бального шума тетя вдруг громко чихнула, чтобы все увидели, что и мы здесь. Но они нас не видели и видеть не хотели. Только дама с пером еще чаще приседала, кондитерша еще громче говорила: „до-ре-мифа-соль". Меламед еще протяжнее говорил: „Э", сообщая, что он сейчас что-нибудь скажет.

Но вот вышел господин Дыхес, похожий на поросенка. Несмотря на такую морду, о которой он не мог не знать, он будто нарочно выпятил нос и губы, что сделало его еще больше похожим на свинью. Лицо его ясно говорило: „Мне и не надо казаться человеком, я и свиньей понравлюсь вам".

Никто, казалось, и не заметил, что он похож на свинью, не улыбнулся, не крикнул: „Пшла вон!" Наоборот, у всех были такие лица, будто им сейчас крикнут: „Пшли вон!" А господин Дыхес, оглядев всех, вдруг икнул, словно сказал: „Здравствуйте". И все именно повяли это как „здравствуйте" и закричали вокруг:

– Доброго здоровья, господин Дыхес, как вам спалось?

Но господин Дыхес не хотел сказать, как ему спалось, и, оглядев всех, еще раз икнул.