– Хм, – произнесла Ракель.

Множественное число в сюжетах с «читающими и пишущими женщинами» Арон использовал ошибочно, поскольку речь почти всегда шла о единственной женщине. В «Люксе в Антибе», конечно, фигурировала Фредерика, эффектная затемнённая и воронообразная рядом со светлой Сесилией, но её позы не имели отношения к каким-либо занятиям. То же касалось и прочих портретов. Родных и друзей Густав писал всегда – это было нечто вроде проявления нежности, – но его натурщицей была Сесилия par excellence [209].

Ракель совладала с собой, приветливо, насколько это было возможно, улыбнулась, подумав, что была бы не прочь, если бы за неё этот разговор продолжил какой-нибудь дублёр.

– Я пойду посмотрю картины, – сказала она, пожалуй, слишком резко, потому что Арон уже продолжал своё выступление.

Ракель надеялась, что, когда она останется одна, ей будет легче дышать, но тяжесть в груди только усилилась. Это было самое большое собрание картин Густава, которое она когда-либо видела. Висящие рядом, они подавляли. Ракель насчитала двадцать пять портретов Сесилии, написанных менее чем за десятилетие. На некоторых огромных полотнах Сесилия была изображена в полный рост, как в былые времена изображали королевских особ. Подавляюще часто она была в светлом и, словно Афина Паллада северного разлива, серьёзно, молчаливо и мудро взирала на простых смертных.

У всех работ были таблички с указанием года создания, и Ракель смогла сгруппировать их хронологически – это слово её мозг автоматически связывал и с двумя греческими понятиями времени, и с событиями собственной жизни, – как будто ангел и дьявол сидели каждый на своём плече. Она нашла картину, написанную в год своего рождения, но определить, беременна Сесилия или нет, было невозможно. Полотно называлось «Сесилия в мастерской», и во внезапном озарении (желая тут же блеснуть знаниями, она посмотрела, нет ли поблизости Элиса) Ракель узнала сюжет картины девятнадцатого века из собраний музея. Три человека в мастерской скульптора. На столе, в окружении керамических предметов и полуготовых скульптур, стояла обнажённая натурщица и рассеянно наблюдала, как двое мужчин делают гипсовый слепок её ноги.

В каталоге указывалось, что картина Густава – «комментарий» к работе Эдуарда Дантана. Три человека в мастерской: Мартин, Сесилия и сам Густав (один из немногих автопортретов, отмечалось в каталоге). У Сесилии те же поза и выражение лица, что и у натурщицы Дантана, но она полностью одета. Одной рукой опирается о стол, взгляд направлен на раскрытую газету. Мартин и Густав сидят на стульях чуть в стороне. Как и скульпторы Дантана, они чуть развёрнуты вперёд и чем-то увлечены – надо полагать, разговором, поскольку в руках у них ничего нет. Комната залита чистым красивым светом, и в ней беспорядок, характерный для работ Густава, – полные пепельницы, пустые стаканы, скомканные тряпки для скипидара.