Так, без особых событий, и проходили дни. Но Мартин оставил номер их телефона на городском автоответчике, и всякий раз, когда раздавался звонок – что, к счастью, случалось нечасто, – его чресла начинали дрожать. Он всегда хватал трубку первым, потому что надежду следовало убить как можно раньше. Разумеется, это всегда была не она. Это был Пер Андрен, мама, писатель, требовавший, чтобы ему вернули рукопись, а однажды галерист Густава. Чтобы добиться хоть сколько-нибудь нормального голоса, Мартин представлял, что он на работе.

– Здравствуйте, Кей Джи, да, спасибо, хорошо, хорошо… А у вас? – Густав, сидевший с кроссвордом за кухонным столом, замер.

– Поговори с ним, – прошептал он и тихо вышел.

– Густава, к сожалению, сейчас нет, – произнёс Мартин. Кей Джи развёрнуто выругался.

– Я надеялся, что он сидит в самолёте и летит в Нью-Йорк, – сказал он.

– К сожалению, это не так. Ему что-нибудь передать?

– Пусть он мне позвонит, – вздохнул галерист.

Когда Мартин повесил трубку, показавшийся в дверях Густав спросил:

– Что там?

– Кей Джи, похоже, думает, что ты сейчас должен направляться в Нью-Йорк.

– А-а, это… Там какая-то выставка в галерее его приятеля. У них была идея фикс, что я должен присутствовать на открытии, но зачем? У них же есть мои картины. У них к тому же мои лучшие картины. Зачем им я? – Он нервно рассмеялся. – Я сказал, что не собираюсь никуда ехать. И не поехал. Ну, или я почти уверен, что я им это сказал.

В последующие дни он листал прессу в поисках какого-нибудь упоминания о нью-йоркской выставке. Ничего не обнаружив, отбрасывал газету и ворчал, что арт-критика в этой стране – просто насмешка. Как-то вечером они сидели в заросшей сиренью беседке и пили пиво с остывшими сосискам гриль. Вверху мерцало опалово-бледное небо, вдали сквозь кроны деревьев мелькали серебряные осколки моря. Зажжённые сигареты прокладывали в сумерках светящиеся рельсы. Где-то глухо ухала сова.

Густав откинулся на спинку садового кресла. Глубокие тени красиво очерчивали его лицо. Он снял очки и поднял взгляд на Мартина. Оба долго и пристально, глаза в глаза, смотрели друг на друга. К горящей над крыльцом лампе устремлялись ночные мотыльки. Обжигаясь, они отлетали в сторону, но уже через миг их снова влекло к свету.

– Тебе, пожалуй, надо смириться с мыслью, что всё кончено, – произнёс Густав. – Всё кончено, даже если она вернётся. Даже если она будет рядом, до неё нельзя будет дотянуться. А это ещё хуже. Когда кто-то одновременно близок и недосягаем.

Вокруг лампы кружилась крупная павлиноглазка.