Джим поднялся, застегнул пуговицы на джинсах и вышел. Короткие трубы печек-времянок уже дымились клубами серого дыма и испускали столбы белого пара, и все это выше, на высоте метров пятьдесят, сливалось в единое грибообразное облако. Небо на востоке было теперь ярко-желтым, а над головой – желтовато-голубым. Из палаток спешили люди. Тишину сменили шелест шагов, голоса, человеческое движение.

Возле одной из палаток темноволосая женщина медленными размашистыми движениями расчесывала волосы. Голова ее была запрокинута, и шея казалась очень белой. При виде проходившего мимо Джима женщина улыбнулась приветливой улыбкой и, не прерывая расчесывания, сказала: «Доброе утро». Джим остановился. «Нет, – добавила женщина. – Только “доброе утро”»!

– Вы все вокруг делаете добрым, – ответил Джим.

На секунду он задержал взгляд на белой шее, четко очерченной линии рта.

– Тогда еще раз – доброе утро, – произнес он и увидел, как губы ее сложились в чудесную, полную глубокого понимания улыбку. И когда из палатки, мимо которой он проходил, опять высунулась всклокоченная голова и хриплый голос повторил свое: «Давай по-быстрому, он сейчас ушел», – Джим, едва взглянув и ничего не ответив, лишь ускорил шаг.

Вокруг старых печек-времянок собирались люди. Они тянули руки к теплу и терпеливо ждали, когда разогреется в больших котлах фасоль с говядиной. Джим подошел к бочке с водой, жестяным тазом зачерпнул воды. Холодной водой плеснул в лицо, смочил волосы и без мыла вымыл руки. Стирать с лица водяные капли он не стал.

Мак, заметив его, подошел и протянул ему жестянку.

– Я ополоснул ее, – сказал он. – Что это с тобой, Джим? У тебя такой довольный вид, будто тебя долго щекотали.

– Я встретил женщину и…

– Как это ты сумел? Времени же не было…

– Я ее только встретил, – прервал его Джим. – Она расчесывала волосы гребнем. Странная вещь: иногда самая обычная ситуация почему-то кажется чудесной и остается в памяти на всю жизнь.

– Если бы я встретил неуродливую женщину, то просто обезумел бы, – сказал Мак.

Джим опустил взгляд в свою пустую жестянку.

– Она голову запрокинула и расчесывалась… И улыбка у нее такая была удивительная… Знаешь, Мак, моя мать была католичкой. В церковь по воскресеньям она не ходила, потому что мой старик ненавидел все эти церкви не меньше нашего. Но иногда в середине недели, когда старик бывал на работе, ей все-таки удавалось сходить в церковь. Мальчишкой и я иногда с ней ходил. Вот улыбка той женщины – почему я тебе это и рассказываю – была, как у Марии в церкви, такая же приветливая, понимающая и в то же время сдержанная, уверенная. Я однажды спросил мать, почему Мария улыбается такой улыбкой? И мать ответила: «Потому что Она на Небе». Думаю, мать немного завидовала Марии. – И он продолжал, путаясь, запинаясь: – А был случай, когда я раз в церкви сидел и глядел на Марию и вдруг увидел над ее головой в воздухе кольцо такое из звездочек маленьких, и кружатся они, кружатся, как птички. На самом деле я это видел, вправду это было, вот что я хочу сказать. Я не шучу, Мак. И никакая это не религия, а то, что, я думаю, в книжках, которые я читал, зовется, по-моему, исполнением собственного желания. И я видел эти звездочки. Точно – видел! И таким счастливым это меня сделало. Мой старик рассердился бы, если б узнал. У него не было твердых взглядов. Да и какие взгляды могли у него быть…