– Не люблю я таких. Запах у них особый. Знаю я этот запах! – Она нервно поежилась и прикрыла платком круглое личико ребенка, словно оберегая его от этого запаха.

– Ш-ш… – зашипел Джим. – Может, он еще оклемается.

– С таким-то запахом? Нет! Я знаю этот запах. Если так пахнет, значит, часть его уже умерла.

– Вот несчастный! – воскликнул Джим, и немудрящие эти слова чем-то тронули девушку.

Глаза у Лайзы наполнились слезами.

– Я останусь. Побуду здесь. Видала такое и раньше. Вреда от такого никому не бывает.

Джим сел возле нее.

– Мне хорошо с тобой рядом, – ласково произнес он.

– Не надо этого всего.

– Хорошо. Не буду. Я только удивился, почему рядом с тобой так тепло.

– Потому что и мне не холодно.

Глядя в сторону, он сказал:

– Я хочу поговорить с тобой, Лайза. Ты не поймешь, но это не важно. Совсем не важно, ни чуточки. Все рушится и разлетается. Но это лишь маленькая часть целого. И это ничего, Лайза. Ни ты, ни я, если брать все это в целом, большого значения не имеем. Понимаешь, Лайза? Я это сам себе говорю, но сознаю яснее, когда ты меня слушаешь. Ты догадываешься, о чем я говорю, да, Лайза?

Он увидел, как лицо ее от шеи вверх заливает краска.

– У меня ребенок новорожденный, – сказала она. – А потом, я не такая. – Она взглянула на него, и в глазах у нее был стыд. – Не говори таких слов. И брось ты этот тон, – умоляюще добавила она. – Ты ведь знаешь, что я не такая!

Джим протянул руку, чтобы погладить ее по голове, но она отпрянула от него.

– Нет!

Он встал.

– Не обижай старика. Ясно? Вода и ложка на столе. Давай ему пить понемножку время от времени.

Он вдруг вскинул голову, напряженно вслушиваясь в гул голосов в лагере, постепенно нараставший шум. А потом поверх басовитого гула вверх взвился и тут же сердито упал чей-то страстный выкрик.