— Товарищ старший лейтенант, там Шеин вас клыче…

Костя Шеин умирал. Булькающий хрип вырывался из его простреленной груди. Лицо было влажным от испарины. Он был еще в сознании. Тужлов взял уже тронутую холодком Костину руку и низко склонился над ним. И вспомнилось ему другое рукопожатие, когда встретил Шеина зимой, в снег, — тот возвращался из отпуска и шел со станции с огромной посылкой волжских яблок.

— Василий Михайлович… — Костя узнал его. — Тут адрес, передайте родным, — он сделал тщетную попытку дотянуться до нагрудного кармана, — только подготовьте маму… она не переживет. — Силы покидали Шеина, он с трудом выговаривал слова: — Похороните меня со всеми… у «Береговой крепости»… Прощайте…

Тужлов встал и быстро отошел в сторону. Беззвучные рыдания сотрясали его тело.

В ту же ночь начальник пограничных войск Молдавского округа генерал Никольский доложил по телефону в Москву: «На участке 25-го пограничного отряда противника на нашей территории нет…»

Утром 2 июля начальник 5-й пограничной заставы старший лейтенант Тужлов получил приказ от командования пограничного отряда выйти из боя, покинуть заставу и приступить к выполнению задач по охране тыла действующей армии в составе пограничного полка…

Шел  о д и н н а д ц а т ы й  д е н ь  войны.

Они в последний раз поднялись на Стояновский кряж. Перед ними с севера на юг простиралась почерневшая, выжженная земля. И по ней, подобно серой гадюке, настороженно скользил Прут. Два черных провала с обломками разрушенных мостов метили реку.

Их было шестнадцать. Шестнадцать из шестидесяти трех, начавших войну у молдавского села Стояновка. Взгляд каждого из пограничников был прикован к клочку обожженной, истерзанной земли, который в их памяти навсегда оставался «Береговой крепостью», к шоссейной насыпи, укрывшей их погибших товарищей, к границе, которую они оставляли с болью в сердце и мысленно поклялись вернуться сюда. Они еще не знали, как долог и труден будет тот путь, какой ценой придется им заплатить за него, кто из них сложит голову в предгорьях Кавказа, у стен Сталинграда, на Курской дуге, а кто дойдет до Вены и Берлина…

Этого они знать не могли.

Впереди было еще 1407 дней войны…

Вечер. Догорает, садится за рекой отпылавшее за день щедрое молдавское солнце.

Мы с лейтенантом Михальковым не спеша обходим территорию бывшей «Береговой крепости», подолгу задерживаемся у обвалившихся, заросших травой окопов и траншей, разрушенных, а некогда грозных, неприступных дзотов, у насыпи, у противотанковых рвов. Тянет от реки прохладой, но земля еще пышет жаром, и вместе с ним исходит из нее густой, терпкий запах. Неподалеку от казармы старой заставы, а точнее, того, что от нее осталось, под сенью раскидистого орешника и щедрого яблоневого сада, мы останавливаемся с ним у скромного белого обелиска. На нем написано: