Только про это она так располагала:

«Ну, — думает, — прожру я эти бывшие вещицы, а, может, я еще 35 лет протяну. Это же надо понимать».

А тут начали, конечно, ей разные жильцы советы преподавать.

— Ты, — говорят, — цветки делай на пасхальные дни. Или, — говорят, — перекинься на антисанитарный фронт — полы мой или окошки протирай.

А был среди домашних жильцов такой вообще сукин сын Петров-Тянуев. Вообще интеллигент. Он так ей говорит:

— Допустим, — говорит, — человек должен прокормиться. И допустим, он ничего не знает, ничего не понимает, цепляется за старый быт и в союзе не состоит. На какой он фронт должен тогда податься? А он должен податься на детский фронт. Пущай происходят разные колебания, но, промежду прочим, такое явление, как материнство и младенчество, завсегда остается в силе. Или, — говорит, — еще кухня. Хотя, — говорит, — это последнее потерпело некоторые изменения. Разные произошли общественные столовые и вообще раскрепощение домашних хозяек.

А. С. Баранова отвечает:

— Кухню я, безусловно, не могу. Я, — говорит, — от жары чрезвычайно сильно задыхаюсь и имею крупное сердцебиение. А что касается младенчества, то, — говорит, — я их и в руках никогда не имела и их не понимала.

Петров-Тянуев так ей говорит:

— А вам, — говорит, — ничего такого и не надо. Я, — говорит, — сам очень огорчаюсь и сочувствую, что я не дама, я бы, — говорит, — свободно заимел тогда легкую и приятную жизнь. Я бы, — говорит, — ходил себе по садикам, ходил бы по бульварам. Я бы, — говорит, — разных ребят похваливал. Или бы маме чего-нибудь похвальное сказал в смысле ихнего малыша или младенца. Родители, — говорит, — это очень обожают и за это в долгу не останутся. А вы, — говорит, — тем более, такая старушка чистенькая. Вам копейку неловко подать. Вам две копейки дадут. А кто и три. Или велят клистирчик малютке поставить. Или попросят кашку сварить. Одним словом, вам очень прилично пойти на детский фронт.

Или он ее еще уговаривал, или она сразу раскумекала, как и чего, только действительно пошла по такой легкой тропинке.

Недели, может, три или две она славно жила. Она имела мягкие булки и детские квадратные печенья. Она имела бутерброды и детские игрушки. Но потом ей не понравилось это дело и она перекинулась на санитарный фронт.

То есть не то чтобы ей не понравилось. Ей понравилось. А только невозможно было работать. Нерентабельно. Ей младенца подсудобили.

Она имела разговор на бульваре. Ей девочка понравилась. Она ее маме об этом сказала.

Мамаша, чей младенец, так ей говорит:

— Вы, — говорит, — действительно так детей обожаете?