— Не понимаю, как они тогда живут?! — снова всплескивая руками, произнесла она.

— Да как, Маша… Живут и столько лет прожили, значит… Есть, значит, что-то такое… какое-то такое обстоятельство, которое… равновесие, так сказать, сохраняет.

— Ксюша, что ли?

— Может, и Ксюша. Может, и иное что. Кто знает…

— Что иное? — с подозрительностью поинтересовалась Маша.

Евлампьев хмыкнул.

— Ну что… Сознание, скажем, что одно другого не лучше.

Маша некоторое время молча глядела на него. Потом произнесла с укоризною, будто он был не он, а кто-нибудь из них, Виссарион или Елена:

— Хорошенькое равновесие!

— Равновесие с позиции силы, так, пожалуй, — ответил Евлампьев и вспомнил Федора: совершенно в его манере ответил. Федор, тот вообще умеет относиться к самым серьезным вещам несерьезно. Во всяком случае, с легкостью. Вот у кого поучиться жизни. Да с другой стороны, что учиться… поздно, прожита жизнь. А с третьей, если посмотреть, так ведь кому уж каким довелось родиться. Это усы да бороду можно сбрить — и новым человеком стал, а горбатого-то могила исправит…

Трамвай, железно погромыхивая, тащился все дальше и дальше, миновал центр, проехал по мосту над темно-блескучей путаницей железнодорожных путей, в близком преддверии вокзала спешивших расползтись как можно большим числом рельсов, завернул, и мимо окон, то с левой то с правой стороны, побежали, переходя один в другой бетонные, дощатые, проволочные, кирпичные, глухие и решетчатые — в зависимости от значительности и категории — заборы заводов. Потом правая сторона сменилась жилой застройкой, а с левой потянулся монотонно, за жиденькой полоской сосняка, моляще взывавшего к небу засохшими ветками вершин, черный дощатый забор со светлыми плешинами кое-где бетонных секций. Бетонных заплат было не так уж много, тот же, в общем, вид, что и сорок с лишком лет назад, и, как всегда, когда смотрел из трамвая на эту левую сторону, у Евлампьева возникло странное, нереальное ощущение непрожитости этих сорока с лишним лет, двадцать лишь тебе с небольшим, ты крепок и здоров, душа твоя переполнена жаждой Дела, именно так — с большой буквы, мышцы налиты азартом движения, и годы, которые предстоит прожить, представляются одним брызжуше-солнечным, ясным летним днем.

Трамвай вполз на призаводскую площадь, завернул, приостановив на короткий миг стремительный шебуршащшнй бег навстречу друг другу десятка машин: легковых, грузовика, автобуса, маршрутного такси «рафик», — завернул еще, огибая чахлый пыльный скверик, разбитый здесь еще все в те же тридцатые, и, крепко всех тряханув вперед, встал перед бетонным сарайчиком диспетчерского пункта.