Ягоды были куплены, варенье сварено и переложено в банки, но пока банки не стояли на полатях, полностью как бы приготовленные для будущего пользования, у нее не было чувства завершенности дела, полной законченности его, теперь же она могла насладиться своей работой в полной мере.

— Вот так! — показал Евлампьев большой палец в ответ на ее вопрос. Хотя, конечно, ничего особо красивого не могло быть в поблескивающем строе банок, размещенных им на полатях.

— Ну, теперь еще денька через три снова наведаться на рынок, подкупить немного, — все тем же исполненным счастливого довольства голосом сказала Маша, — и с клубникой и черникой будет закончено. Со смородиной все будет нормально, вот бруснику только потом не пропустить.

— Да не пропустим, — ответил Евлампьев, осторожно нащупывая ногой нижнюю табуретку.

— Брусничка моченая-а! — блаженно протянула Маша.

Моченая брусника действительно получалась у нее — чудо, все ее обожали и могли есть целыми мисками —и Елена, и Ермолай, и Галя с Федором, и Ксюша,но последние годы вот, как и все ягоды, она страшно подорожала, и стало ее мало, и уже не выходило, как прежде, заготовить ее две, а то и три десятилитровые бутыли, куда-то они и подевались, десятилитровые, пропали, так что и Маша ничего не знала о них, и, если выходило замочить ее килограммов семь-восемь, было хорошо.

7

Евлампьев шутил, говоря Маше, что скоро они узнают еще что-нибудь «пикантненькое» о детях, — поддразнивал ее, вовсе ни о чем подобном не думая, но так и случилось.

Он сощел с трамвая на ставшей домашне-знакомой остановке, от которой обычно ходили к Ксюше в больницу, быстро перешел улицу, глянул на небо — и понял, что до грозы не успеет дойти до больницы, нужно куда-то прятаться. Свирепо бушевавший еще две минуты назад ветер, вздымавший к крышам домов обрывки газет, полиэтиленовые пакеты, белым парусом пронесший сорванную откуда-то с балкона сушившуюся простыню, утих, только оседала, скрипя на зубах, поднятая им пыль, и сделались совершенные сумерки, — сизая, темно-клубящаяся туча закрыла почти все небо, пронзнтельно ослепляя змеящимся светом молний, кварталах в двух-трех отсюда шел уже дождь, и через какое-то мгновение его стеклянная нитяная тяжесть с шумом и плеском должна была обрушиться и на этот, еще сухой пока асфальт под ногами.

Вокруг бежали, сталкиваясь, извиняясь, огибая друг друга, люди, Евлампьев огляделся, вспомнил об арке в одном из домов совсем поблизости и, мелко перебирая ногами, пришаркивая от торопливости, бросился к ней.

Там уже собралась небольшая толпа. Все теснились у самого края арки, жаждя увидеть, как хлынет дождь, и, когда Евлампьев подбежал, чуть расступились, пропуская его вглубь. Евлампьев вскочил, встал у стены и перевел дыхание. Туча двигалась со стороны улицы, и со стороны двора арка полностью пустовала.