— Один большой — наш, от товарищей по работе, — тоже почему-то шепотом отозвался он.А остальные — все равно, как я понимаю.

— Ладно, — легонько тронул его за плечо, как бы приобнял, Канашев.Выносить через полчаса будем. — И пошел, огибая комнату как можно дальше от гроба, к выходу.

Хлопчатников из своего угла, увидел Евлампьев, смотрит на него, и в тот момент, когда увидел, Хлопчатников, прикрыв глаза, кивнул ему, слегка наклонив голову, и он ответно, чуть-чуть запаздывая против Хлопчатникова, тоже кивнул, совершенно так же, как несколькими минутами раньше со Слуцкером.

Надо бы, наверное, найти жену и тех сына с дочерью, подумалось ему, сказать им что-то… и, как подумалось, они, один за другим, гуськом вошли в комнату. Жену Евлампьев вндел тогда, придя утром, а то, что вошедшие вместе с нею средних лет мужчина и женщина — сын и дочь, было ясно по их лицам: вспухшим, черным, с невидящими глазами — убитым, вот как; лишь у них у троих, какая бы печаль ни лежала на лицах всех остальных, собравшихся сейчас здесь, были такие лнца, у ннх лишь троих, да еще вот у младшей… Что говорить, для него, для Канашева, для Вильникова, Хлопчатникова, да и для всех остальных, заполнивших квартиру, пусть и родных даже, братьев, сестер, племянников и племянниц, — это все-таки горе стороннее, близкое — да, но стороннее, чужое все-таки, а для них, четверых, семьи его, — это горе, рушащее прежнюю жизнь…

А ведь смерть Матусевича, вдруг остро и больно пробило его следом невесть откуда взявшейся мыслью, — это начало их ухода. Их поколения — вот как. Всех, кто дожил до этих годов. Кто уцелел ребенком в гражданской. Кто благополучно, с самого начала и до самого кониа, прошел все тридцатые. Кого пожалела, оставила ходить по земле Отечественная…

Смерть Матусевича — это начало цепочки. Теперь звено за звеном, звено за звеном, инсульт к раку, рак к инфаркту — одно к одному, теперь ты частый гость в тех местах, где пришлось побывать в эти дни… Если, конечно, сам не следующее звено.

— Боря-а, Боренька… детонька моя… родненький мо-ой!..— рыдающе говорила жена, лежа головой на груди Матусевича.— Ой, люди, люди, люди!.. Вы не знаете, ой, вы не знаете, чем этот человек был для меня, ой, чем он был, чем он был… ой, как же так получилось, что я ушла, Боря-а..

Сын стоял подле нее и, неудобно изогнувшись, бессмысленно придерживал за плечо. Вокруг крепко, в нитку сжатых губ у него бугрились, подергивались мышцы.

И, глядя на них у гроба, Евлампьев понял, что не нужен он им со своими словами соболезнования, что слова… помог — и хорошо, вот что им было нужно — помощь во всей этой беготне по разным конторам… а соболезнования… что соболезнования, не помошь это и не облегчение… оттого, может быть, и ушли от гроба, когда стал притекать народ, заперлись где-нибудь в другой комнате, чтобы избежать их, соболезнований этих… и вот сейчас лишь, когда уже не осталось сил вытерпливать добровольное свое заточение, вышли… Нет, не надо к ним подходить, не надо… Лишнее.