За спиной посигналила машина. Евлампьев обернулся — это подъехала новая похоронная процессия и требовала сойти с дорогн.

— Сдвинемся, сдвинемся! — растопырив руки и энергично замахав ими, громко прокричал Канашев, хотя все, кто был на дороге, и без того разом зашевелились и подались к обочине. Черный, строго массивных линий осадистый катафалк, точно такой же, как тот, на котором везли Матусевича, медленно прокатил мимо, прокатил следом автобус с качающимися в окнах головами, и, доехав до светло-серой «Волги» Хлопчатникова, присутствие которой лишь и отличало их процессию от приехавшей, обе машины сталн.

Хлопчатников проводил катафалк с автобусом взглядом и, когда они остановились, повернулся.

— Так сколько, говоришь, они за могилу взяли? — спросил он Канашева, который начал было говорить об этом и не договорил.

— Пятьдесят! — выделив каждый звук, густым, впечатляющим голосом сказал Канашев.

— Лихо обдирают.

— Что ж ты хочешь, Павел! Не пообещаешь, сколько заломили, прибудешь — а могилы твоей и нет, не начата даже.

— Ну да, а стоять с гробом — хуже нет, — отозтался Хлопчатников.Простейший психологический расчет.

Пюхли из приехавшей процессии все уже вышли из машин наружу, вынесли венки и теперь толпились у задней дверцы катафалка, пока еще закрытой.

Евлампьев поглядел через плечо в лиственную рябь молодых, не окрепших еще посадок между затравеневшими земляными холмиками с железными, окрашенными под мрамор пирамидками над ними, куда, к разверстой рядом со свежим земляным холмиком яме, повторяя их двадцатиминутной давности путь, должна, наверно, была двинуться процессия, и увидел, что в этой зеленой живой ряби мелькает черная одежда жены Матусевича.

— Идут — сказал он, кивая на рощицу, и все поняли, о чем речь, и посмотрели в ту сторону.

— Ну что, давайте к автобусу поближе, — распорядился Канашев.— А то далековато отгребли что-то.

Все двинулись, и когда проходили мимо чужого катафалка, шофер, подчиняясь чьему-то знаку, раскрыл заднюю дверцу. Тотчас, сталкиваясь плечами, К ней подались несколько мужчин, красно мелькнул внутри и исчез, закрытый их спинами, гроб, кого хоронили — было непонятно, не определить по провожающим: никого особо заплаканного, никого одетого особо по-траурному, ни жены не выделить, ни мужа, ни матери, ни отца.

От отдельской группки, толпившейся у автобуса, откололся Вильников и пошел навстречу.

— Ну что, ребята? — сказал он, останавливаясь и останавливая их, глянув по очереди на Канашева с Евлампьевым. — Павел Борисыч вам сообщил?

— О чем? — недоуменно поглядел на него Хлопчатников. — О выдвижении. — А! — Хлопчатников вспоминающе кивнул.