Евлампьев дочитал письмо, свернул расчерченные в клетку тетрадные листки по сгибам и сунул обратно в конверт. М-да… что тут, действительно, ответить Черногрязову… может подсознание чувствовать или не может… а что страшно, так конечно: чем нелепей и неожиданней — тем страшнее…

— А что он об индийских кастах ничего не пишет больше? — спросила Маша. — Я все ждала. Тогда, когда он о мумиё отвечал, то, помню, писал, что хочет с тобой поспорить, какне-то у него соображения есть.

Машин вопрос вернул мысли Евлампьева к середине письма, так развеселившей его.

— А йоги Мишку не интересуют больше. Все он уяснил об йогах. Его теперь уровень отечественной литературы волнует, — сказал Евлампьев с невольной усмешкой, — будет вот поднимать его собственным примером.

Самое любопытное. что так оно и есть в действительности: перегорел Черногрязов кастами, и теперь весь этот вопрос далек от него, как какой-нибудь Сириус. Всегда он такой был: вдруг — фонтан огня, фонтан искр, испепелит все вокруг, угас — травинки не загорелось.

— Да вот тоже им с внуками… в их возрасте, — со вздохом сказала Маша. — Что за дочь у них, не пойму: трехмесячного ребенка — бабушке с дедушкой…

Евламльев молча пожал плечами. Нечего ему было сказать Маше по этому поводу. Что сказать, когда они ничего не знают о дочери Черногрязова. Мало ли как могут складываться обстоятельства. Сложатся — и в чужие люди отдашь. Правда, чужие теперь не возьмут, не больно-то теперь найдешь таких…

Дожди все лили и лили, изредка лишь, будто по недоразумению, делая перерыв в день-другой, и перешли в мельчайшую, сизым туманцем дымившуюся морось, воздух прочно и устойчиво охладился, центральное отопление не работало — батарен не грели, и в квартире было мёрзко и мозгло. Маша попросила Евлампьева достать с полатей валенки и ходила теперь по квартире только в них.

В один из таких дней из «Бюро добрых услуг», раньше назначенного самим бюро срока на две недели, появнлись ремонтные рабочие.

— А чего ничего не готово-то?! — не сняв заляпанной краской, мокрой обуви и оставляя за собой на полу мутные разводы, пошли они в комнату. Их было двое — две толстолицые, толстогрудые женщины неопределенного возраста от тридцати до сорока.

— Ну, илн вы что, вы думаете, мы за вас вашу мебель таскать будем? Да стой она на месте, нам что! Побелим как есть — месяц потом отмываться будете!

— П-простите!..— Евлампьев даже не сразу сообразил, что это из «Бюро добрых услуг».— Но почему мы должны быть готовы? Может быть, вы ошиблись? К нам еще рано!

— Как рано, когда мы еще вчера приступить были обязаны?! В другой квартире задержались. Вот! — одна из женщин достала из какого-то потайного кармана своего комбинезона хрустящую лощеную бумагу и развернула ее. — Вот наряд, смотрите, какое число.