Они подкрались к окну и в падавшем с кухни на карниз желтом электрическом свете увидели расхажинвающего по железу скворушку, — он неторопливо, с тою же все хозяйской основательностью клевал предназначенное ему зерно, подергивал туда-сюда своей длинной острой головкой, косил на кухню глазом, а увидев Евлампьева с Машей, остановился клевать, наклонил голову и некоторое время неподвижно смотрел на них, потом подпрыгнул к окну и несколько раз сильно клюнул в стекло.

— Здоровается, а! — восхищенно воскликнул Евлампьсв.

— Ну уж! — усомнилась Маша.

— Нет-нет, вправду, вправду! — Евлампьев и сам не был уверен, так ли это, но ему хотелось так думать. Приятно было так думать. Как-то тепло от этого становилось на сердце.

Скворец пробыл на карнизе еще минут пять, доклевал зерно, посидел, почистил клюв, почистил перышки — и, не удостоив больше Евлампьева с Машей своим бусинным взглядом, улетел.

Они вернулись к оставленной двери и вновь взялись за кисти и, пока докрашивали ее, да и потом, моя кисти, убирая банки с краской, все говорили и говорили о нем.

— Прилетел! — с ласковой умиленностью, в какой уж раз, то и дело произносил Евлампьев.

— Прилетел, да, — отзывалась, и так же однообразно всякий раз, Маша. И добавляла, помолчав: — Где-то жил лето…

— И снова вот к нам.

— Да, гляди-ка, снова! — как удивлялась Маша. — Привязался, значит?

— Привык.

— Ведь помнит, куда лететь. Не забывает за лето.

— Удивительно, да, удивительно! — соглашался Евлампьев.

— Объявился — значит, все, кончились теплые погоды, зима рядом, — говорила через некоторое время Маша.

— Да почему уж зима прямо? — возражал Евлампьев.

— Точно, точно. Помнишь, в прошлом году? Птицы, они чувствуют.

— Да что ж ты думаешь, так вот и не будет больше тепла?

— И не будет. А что ж?

Так вот они говорили — незначащие всё, пустячные даже вещи, но каждое слово в этом разговоре в какой-то потаенной, тайныя тайной глубине своей было словно бы исполнено некоего высокого смысла, не улавливаемого, не ухватываемого внешним слухом и вместе с тем — несомненного и совершенно понятного душе.

III. ФЕВРАЛЬСКАЯ ОТТЕПЕЛЬ