Они стояли у подъездной двери этого похилившегося двухэтажного строения, у Евлампьева сунутые в карманы руки были крепко, до боли, стиснуты в кулаки, Ермолай курил сигарету за сигаретой, не докуривая одну и начиная другую. и глядел он в сторону от отца.

— Рома. Ро-ома!..— в какой уж раз произносил Евлампьев, раскачивая из стороны в сторону головой. — Что за глупость. Ро-ома, почему, ну, объясни ты мне!

— Да я уже объяснял, что еше, — с шумом выпуская дым, отвечал Ермолай.

Объяснял… Что он объяснял?.. Ничего! Разве это ответ: «Надоело все!» Что значит — надоело? Работать надоело, жить надоело? Так ведь и работает все равно, и живет, не руки же на себя наложил, слава богу… Что надоело?!

Евлампьев помолчал, превозмогая себя, утишая прыгающее, бешено колотящееся сердце. Ермолай выташил изо рта сигарету. сплюнул на тлеющий красный конец, проследил, как он, зашипев, погас, и. щелкнул окурок в черный снег. Постоял, глядя на то местс. куда упал окурок, полез в карман, достал пачку, выбил изнутри новую сигарету и, достав затем зажигалку, раскурил ее.

— А стаж-то тебе хоть идет? — спросил Евлампьев.

— Идет.

— Как это. раз ты нигде не работаешь?

— Почзму не работаю, работаю, ты же видишь.

— Ну, так ведь не официально же.

— Как — не официально? Официально. Платим налог, состоим в профсоюзе коммунального хозяйства — все согласно Конституции. Мы с Жулькиным на половинных началах — никакой эксплуатации чужого труда.

— Ага, ага, — протянул Евлампьев. — Но старший, как я понимаю, он, да?

— Он, он, — сказал Ермолай. — Конечно, он. Он разрешения добивался, инструмент весь его… ну и прочее.

— А что, зарабатываешь здесь хорошо?

— Судя по всему, неплохо будет, да. Мы ведь только начали. Рублей триста в месяи, триста пятьдесят, так примерно.

— А Жулькин?

— Понятия ис имею и знать не хочу Меня мои триста устраивают.

Из-за угла аптечного лома, увидел краем глаза Евлампьев, появился Канашев. Ностоял-постоял немного, покачиваясь на носках, с заложенными за спину руками, и снова исчез.

Выходит, правду отвечали тогда Елене по телефону: уволился, не работает больше! Выходит, правду… А он и глазом не моргнул — отперся, и как умно отперся, не стал восклицать, что чепуха, неправда, ничего не стал объяснять, а посмеялся, и лишь: «На работе у меня еще скажут, что я умер, и номер могилки назовут…»

И вот, кстати, откуда эта шутка… и подарок Виссариону, замок гранитный… все одного происхождения.