— А памятники, значит, — спросил он, — что-то вроде подпольного бизнеса? Безналоговый, так сказать, приварок?

Ермолай усмсхнулся:

— Ну, ты выражаешься тоже!.. «Бизнес», «приварок»… Есть возможность — и делаем.

— А камни вы где берете? Их ведь доставать как-то нужно… везти… Ведь это же, как я понимаю, неофициально делается?

— Не знаю, — сказал Ермолай. — Это Жулькин все. Его связи. Он камнерезное кончал, у него связи, каналы свои… Меня это все не интересует.

Ну да, его не интересует! Самое главное, и действительно не интересует… А если там махинации какие, если нечисто что, а уж нечисто, нечисто — это несомненно, — не одному ведь Жулькину отвечать, обоим!

Евлампьев почувствовал — все, не может больше сдерживать себя, нет больше мочи, да что же он, сын, олух какой полный… или что?!

— Ро-омка! — взял он его за отвороты той самой, старой своей кожаной куртки, которую Ермолай накинул, выходя на улицу, — пытаясь повернуть его к себе, увидеть его ускользающие глаза.

— Ро-ома! Не для того ведь мы растили тебя, чтобы ты… могильные камни тесал! Не для того ведь, Рома! Ведь ты настоящий человек, я знаю… А человск… да хоть кем он работай, но он внутри, в середке должен быть, а не сбоку!..

Ермолай, отворачивая от него лицо, молча взялся за лацканы куртки и высвободил их из его рук. Расправил, будто они страшно измялись, вытащил сигарету изо рта, сдохнул дым и тут, впервые за все время, глянул на Евлампьева:

— А если меня изнутри все время выпихиваст? А? Я в середку — а меня обратно. А? Колесо или оселок…

Колесо или оселок? А, это все те же его перевертыши…

— И что же, сын, — спросил Евлампьев, — что же, всю жизнь ныне так собираешься?

— Всю жизнь? — Теперь, когда Евлампьев совсем отчаялся услышать от сына хоть мало-мальски вразумительное слово, Ермолай вдруг решился на него. Решился или просто поддался, но, не гася окурка, швырнул его злым, резким движением себе под ноги, вмял ботинком в растоптанную снежную кашу и не достал новой сигареты. — Всю жизнь… повторил он, вновь уже не глядя на Евлампьева. — Да нет. Посмотрю, огляжусь… Отдохну. Устал я очень. Образец в печь, образец из печи… как жук навозный в этом во всем… не слуга, не хозяин. А тут я хоть цель имею: деньгу зашибать. На кооператив собирать надо. Что за жизнь по углам?..

У торца аптечного дома, увидел Евлампьев, опять замаячил Канашев. Он постоял-постоял там, с заложенными за спину руками, и крикнул:

— Емельян! Емельян, слышишь?! Скоро ты?

Евлампьев махнул ему рукой: погоди!

— Да ладно, пап, — сказал Ермолай.Иди. Чего там… Чего мы с тобой выстоим? Камень к маю Матусевичу вашему будет.