— Идут, дядя Митрич! — сказал Васька.

— Кто, красны-то? У-у, они, брат, те жару дадут.

— Митрич, — обратился к нему Женя, — ты не видал, куда мою маму увели?

— Не знаю, не видывал. А увели, слышь?

— Ну да.

— Смотри, брат, сиротой бы не остался!

— Как сирота?

— Так, без матери, стало быть. Больно уж она против офицеров тут говорила. Пожалуй, ей несдобровать.

У Жени к горлышку словно шарик подкатился. Давил на виски и хотел слезы выжать. Если бы заплакал Женя, то не унять бы его было, пока не явится мама, но Женя еще больше, чем плакать, хотел узнать, где мама.

Взял пальчик в рот, сделал немножко набок голову и пошел, пошел себе тихими, маленькими шажками куда-то вдоль улицы. И ничего не понимал. А шарик перекатывался то к сердцу, то к височкам, то к сердцу, то к височкам. Горестно, и плакать хотелось.

А все из-за того, что какие-то «красные» должны прийти в город.

«Какие же красные? Сапожник сказал, большевики. А все-таки зачем казаки маму увели?»

Навстречу ему, поднимая пыль, опять летел вприпрыжку Васька. На этот раз его лицо было серьезнее.

— Назад, назад! — кричал он еще издали, завидев Женю. — Назад!

— А что?

— Вот те и што! Там я видел — не скажу што.

— И я пойду, — сказал Женя.

— Сказано тебе — не ходи!

И Васька рванул шестилетнего мальчика за рукав.

— Заворачивай назад. Тебе нельзя смотреть.